Горицвет - Диана Чайковская

– Нет в том моей вины, попортило что-то мою ворожбу. А поубиваться и устрашиться успеем. – Она потопталась на месте и пошла вперёд, надеясь, что пелена рано или поздно поредеет. – Идти надобно, а то самих себя забудем и потеряемся.

Казалось, Горяна говорит под водой. Мир мёртвых глушил голоса, а в шею впивалось чужое шипение. Ах, как не нравилось навям, что они вторглись в их земли! Придётся постараться, чтобы выбраться, иначе… О, об этом лучше не думать.

Горечь и вера

Степняки напали удивительно вовремя, избавив Воислава от мыслей о жене-северянке. Они взяли войско в кольцо. Э, не знали, с кем связались! Каждый бился яростнее загнанного волка. Воислав вертелся в седле, снося головы, разрубая предплечья. Отовсюду слышался звон тетивы. Волны стрел сыпались друг на друга.

Полночи летели железные птицы – а потом стрелецкие ряды поредели. Слишком много дикарей, слишком мало витязей. Степняцкая тьма[14] накрывала полотном Мораны-Смерти. Под копытами коня лежали ещё тёплые тела, кто-то кричал и просил смилостивиться и добить, да нельзя было отвлекаться, а то самого затопчут.

Воислав пробился к Тихомиру. Они снова встали рядом, конь к коню, и закружились в пляске. Эти степняки – он отметил про себя – отличались от посланных на первую битву. Видать, Ртый прощупывал их, показав сперва самых слабых, а теперь – посильнее. И доспехи у них были иные: уже не звериная кожа, а лёгкая сталь, не пропускающая удары меча.

Тяжело биться, особенно когда отовсюду вопят. Воислав позабыл самого себя – ничего в нём не осталось, кроме ревущего огня. Тот пылал в ладонях, вился по лезвию, глотал вражью кровь, облизывался и шептал: «Ещё!»

Он обернулся, ища предводителя в этой безумной толкотне. Только ночь, не видно ничего, кроме пылающих костров вдали. Наверное, Ртый снова запрятался среди своих или решил переждать. Кто-то попытался ударить в спину. Воислав увернулся – сталь боевого топора резанула ветер. Воин рыкнул и напал ещё раз, напоровшись на меч.

Они сцепились, как сокол и коршун. Воислав с трудом отвёл топор в сторону и сжал зубы до боли. Силён, пёс полевой! А может, это его руки устали гнуться под тяжестью железа? О, не время задумываться!

Когда рассветные лучи капнули на тела и заиграли на стали, пал Тихомир. Он с хрипом повалился наземь, из горла полилась густая кровь. И ради чего? Княжичевых прихотей? До чего же Воиславу стало гадко от самого себя!

– Ну, хватит! – Он отразил удар и закричал так громко, как мог: – Опускайте мечи! Я признаю победу хана!

Любопытно: сколько же людей возненавидит его за это? Как же честь, слава? Выжившие скажут, мол, испугался за собственную шкуру. А ведь он… просто закончил, прежде чем сгубил бы всех без остатка. Да, жалко поступил, мерзко – зато по-людски, кого-то да уберёг. А могло быть хуже.

Витязи ему, конечно, не поверили. Некоторые с отчаянием рванулись в бой, другие рубанули себя по горлу, отказываясь сдаваться. Воислав тяжело вздохнул и, принимая эту жуткую ношу, обрушил меч на землю.

– Меня зовут Воислав Смолеродный! – Его голос прокатился над полем и вплёлся в тихое журчание реки. – И я сдаюсь на милость хана Ртыя!

А дальше, словно кольца по воде, пошла волна: где-то падало оружие, где-то – тела. Да, не все Перуновы сыны выбрали жизнь заместо гордости. Воислав и сам бы ушёл, но его ждали в столице. Бросить земли на растерзание Лихобора он не мог. Нет-нет-нет, если ввязался – будет расхлёбывать. Ему не сбежать ни на пир, ни на Велесовы поля.

Чужие всадники окружили его. Какой-то степняк подобрал меч и ухмыльнулся. Воислав сжал поводья, впился взглядом в лошадиную гриву, но косился то и дело на потрясённых витязей. Тяжело было не смотреть, ещё тяжелее – понять и принять до конца, что он вправду сдался и всё закончилось.

За неспешной ездой поднималось утро. Хорс лениво выползал из ночных владений, помогая получше разглядеть горы мертвецов. Серые тела лежали одной кровавой кучей на радость воронью. Воислав ушёл в себя. Его мысли летали у ханского шатра, у сабли, которая, возможно, перережет ему горло – и прав будет тот, кто занесёт её. Тысячу раз прав.

Он вторгся в чужие земли, сгубил людей, своих и чужих, невесть за что. А мог бы, раз уж так жаждал славы, укрепить дальние города, навести порядок в болотных краях. Да хоть с Враньим Яром расправиться, о котором говорят в капище шёпотом. Ан нет, затеял поход, не посоветовавшись толком с другими витязями, постарше, помудрее. Не отступился, когда отвернулись волки. Получил благословение отца – и побежал собирать воинов, резвых да молодых, с горячей кровью и буйными головушками. Ай, да что тут думать-то?! Кругом виноват. После позорной казни от него останется один дух – и тот упадёт в тонкие ладони Мораны-Смерти.

Вражье войско рокотало. Хохот и улюлюканье доносились и спереди, и за спиной. Дикари чуть ли не плясали в сёдлах, а их кони притаптывали стяги с золотым соколом. Забитая вглубь гордость почти вырвалась наружу – Воислав вовремя сдержал её и с немалым усилием затолкал обратно. Нужно было раньше вопить, мол, кидай всех в огонь бойни, стой до последнего. Хотя не выстояли бы.

Когда они подъехали к ханскому шатру, Воислав уже знал, о чём будет просить. Его дело – взять вину на себя. Пусть хоть рвёт на куски – лишь бы только одного.

– Кнэжич пож-жшаловаль, – просипел один из воинов-звеньев.

Ему позволили слезть с коня, затем провели за полог. О, что то был за шатёр! Ртый восседал среди пёстрых подушек, расшитых золотом и багрянцем. На траве лежали шкуры, одна другой краше и крупнее. Пара волков, медведь и лиса – богатая добыча. А в углу сгорбленный седой воин медленно поигрывал на домбре.

Воислава усадили напротив хана. Тот словно раздумывал о чём-то своём, и думы его летали далеко. Только посматривал Ртый порой с хитрым прищуром, и оттого казалось, что ещё сильнее переливается на нём рубиновый пояс, ярче сияют резные рукояти острой сабли и короткого ножа. Чутьё подсказывало: хан вооружён получше любого воина, да и стражников у него побольше, чем у князя.

Треть лучины сидели молча. Струны домбры пискляво бурчали, даже отдалённо не напоминая родные гусли. Наконец Ртый протянул какую-то