Горицвет - Диана Чайковская

Еще волна – и топь лопнула, провалилась в черноту, сменяясь ровной ниткой-тропкой посреди золотистого поля. Неужели им удалось вернуться?

Горяна отстранилась и задышала часто-часто, словно пытаясь избавиться от жаркого болотного воздуха. Андруш побрёл вперёд. После склизкой зеленоватой грязи простая дорога напоминала чуть ли не рай. По бокам вился молочный дымок, а в нём угадывались лица – девок, старух, молодцев, дедов. Видимо, такова участь уверовавших в демонов.

Через треть лучины впереди выросла развилка. Три дороги – и громадный тёмный дуб без листьев, с толстыми ветками, что напоминали то ли руки, то ли лапы, тянувшиеся к серому небу. На ближайшей к ним сидел ворон, здоровый, с широким клювом и глазами-бусинами. Как только Горяна и Андруш подошли, он заговорил:

– Стоит дуб-верторуб, а на дубе том сидит птица-верторица, и никто не переступит – ни чужак, ни ясна госпожа!

– Это ещё почему? – возмутилась Горяна.

– Сидит девка, да во лжи, от самой себя бежит, – ворон стрельнул очами в неё. – Что-то вьёт, да криво-косо, госпожу свою не просит.

– Тебя Айнэ-пряха послала, да? – Она помрачнела. – Если так, то лети прочь! – И схватилась за рукав. Видать, там она припрятала травы.

– Стражник Див сам за себя! – Его аж передёрнуло. Раскрылись крылья, задрожали перья. – Вьётся время, льётся свет, главной пряхе служит век!

– Вот и выведи к живым, – буркнула Горяна. – Даром, что ль, тут сторожишь? Помоги не утонуть, укажи нам верный путь.

Ворон успокоился – сложил крылья, перепрыгнул на ветку повыше и проскрипел:

– Прямо пряха, слева смерть, справа – что должно гореть, только там три сотни бед, все пройди – и будет свет.

– И не врёшь? – нашёлся Андруш. Ох, как ему не хотелось доверяться очередной твари!

Ворон отвернулся, показывая, что отвечать не собирается. Горяна же низко поклонилась ему и пошла направо. С тяжёлым сердцем и сомнениями пришлось идти следом.

– Залатаешь старый шов, – бросили им в спину, – станешь Яра госпожой! Войны-ниточки сплетёшь, а потом все оборвёшь!

Плечи Горяны дрогнули. Андруш не стал спрашивать. Захочет – сама расскажет. В конце концов, он одинаково исповедовал витязей, признавших Господа, и тех, кто отказывался верить, но желал выговориться и облегчить душу. Из сердца лилась молитва, переплетённая с заговором. Почему? Откуда? Он не понимал.

«Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь». – Андруш призадумался над этими словами. Они относились к Господу, хотя больше походили на бормотание ведьмы. Наверное, сказывалась сила иномирья. Всё-таки мёртвые здесь сильнее живых.

Золотисто-молочное поле постепенно перетекало во что-то красное, железное. Во рту загорчило. Неужели вышли обратно? Андруш осмотрелся и чуть не взвыл: опять война! Другая, но столь же беспощадная. Она выкосила уже не витязей, а других людей в странных одеждах – лёгких, пёстрых.

Погибшие лежали, сваленные в кровавые гнилые кучи, среди которых поднимались тени. Они впивались в плоть, раскрывая дымчатые клыкастые рты. Как же захотелось разжечь костёр и очистить всё, оставив сплошной пепел!

– Господи помилуй, – Андруш застонал и поднёс к губам крест, надеясь, что Бог его услышит.

Твари закопошились быстрее, почувствовав живых. С хлюпаньем рвались останки, загорались червонные глаза чудовищ. Радостно им было, сытно.

Горяна топнула ногой, рванула руками собственные косы, глухо рыкнув. Андруш призвал на помощь всё своё мужество, чтобы то помогло ему пройти мимо. В конце концов, эти люди давно уже умерли.

– Их не спасти, – он попытался объяснить это и себе, и ей. – Раз они уже здесь.

– Нет, – мотнула головой она. – Иномирье показывает и будущее. Разве ты не видишь? Морана-Смерть не остановится. Её слуги продолжат сеять раздор и вражду, чтобы земля напитывалась кровью. И с этим, – в её взгляде Андруш увидел такое лютое отчаяние, что сам поневоле испугался, – …ни одна пряха не сможет ничего сделать. Ни я, ни госпожа Враньего Яра, ни кто-либо ещё.

Он вдохнул горько-гнилостный запах поглубже, чтобы запомнить его и знать: если слышится хотя бы отголосок – время проповедовать и кричать, что близится погибель.

Расшитое серебром полотно сгорало на капище, перед лицом Перуна, защищавшего витязей. Волхвы молили бога о победе Воислава, бросая в костёр дубовые листья. Сольвейд стояла поодаль. Её душу грызла тоска – такая, будто княжич уже умер. Даром колола пальцы, вышивая треклятых соколов, даром заклинала удачу, сплетая нити в причудливый узор. А может, так сказывалось одиночество.

Она медленно, но верно иссыхала в ожидании. Можно было ещё раз заглянуть через воду, но хотела ли она знать правду? Что, если Сольвейд увидит худшее? О, её сердце не готово к такому удару!

Сольвейд прошла вбок, туда, где стоял кумир Мокоши-матери. Кажется, эта богиня особо покровительствовала женщинам. Что ж, пусть так. Стоило заглянуть в деревянные глаза, как руки сами потянулись и сдёрнули звонкие заушницы с птицами. Позолота полетела к ногам кумира. Сольвейд готова была дать больше, если бы знала наверняка: поможет.

– Пусть мой муж вернётся ко мне целым и невредимым, пусть не тронут его ни воды рек, ни железо, ни огонь. – Она говорила с поднятой головой. Тут нечего стыдиться, даром что по другую сторону стояли княгиня Милева и Лихобор. – Пусть он явится в родной дом таким, каким отбыл.

Сольвейд склонила голову перед Мокошью и распахнула глаза, увидев словно наяву:

Бежит волчья стая по полю, пляшет в речных волнах, прогрызает полотно Матери, а после топчет лапами. Богиня злится, вскакивает, желая смешать негодников с грязью – но вступается Велес. Не даёт спутать нити и говорит, мол, так и должно быть.

Бежит стая, не зная отдыха ни днями, ни ночами, а во главе её – одноглазый волк с хитрым прищуром. Он ищет своего брата, вынюхивает, морщится, учуяв кровь. Раздаётся тревожный вой.

В прыжке от него – погребальные костры, целые пламенные ленты вдоль берега. То не тонкие нити, а кусок полотна. Скулят волки – ох, как жалко собратьев! Бегают среди тел и огня, перешёптываются, не находя того, кого надобно отыскать.

Бежит волчья стая, несёт на себе человека. Сзади звенит железо, впереди – церковные колокола. Гнутся лапы от усталости, то и дело нападает сон – ан нет, нельзя смыкать глаз! Вот уже и град, что купается в Хорсовых лучах, – совсем немного осталось! Капля, стежок богини, лучина-другая времени…

Сольвейд очнулась, вздрогнув от чужого прикосновения. Лихобор убрал руку и, кажется, впервые посмотрел на неё с беспокойством. Не было в нём ни страсти, ни жажды. Странно