Горицвет - Диана Чайковская

– Чего тебе? – Она сделала шаг назад, отходя от кумира. Не хватало ещё шептаться с другим под носом у богини!

– Ты сама не своя, – Лихобор хотел было поймать рукой пшеничную косу, но замер.

И правильно сделал. Сольвейд недобро сощурилась и ответила:

– У меня муж невесть где пропадает. Какой же мне ещё быть, княжич?

– Ты к нему не тем огнём пылала, чтобы так убиваться, – мрачно хмыкнул он. – Не обманывай себя, княжна. А то худо будет.

– Что мне твоё худо, – нашлась Сольвейд. – Не ходи по чужим светлицам и не спрашивай, что да как. Не твоё то дело.

Её слова обожгли Лихобора – аж зубами клацнул. С неохотой он вернулся к княгине, чтобы проводить её за пределы капища. Сольвейд же пошла сама, окружённая стражниками. За ними ступала Млешка, с негласного дозволения. Выглядела она лучше прежнего: привела в порядок рыжую копну, украсила алой лентой, надела чистую рубаху да тонкие сапоги с кривыми швами. Дороговато для сенной девки и слишком бедно для купчихи или теремной чернавки. Впрочем, оберег на шее говорит красноречиво: ведьма, не иначе.

Сольвейд перестала на неё злиться почти сразу, но и одаривать не спешила. Терем полнился слухами, что Воислава то ли убили, то ли взяли в плен. Не зря княгиня Милева пошла на капище. Лихобору тоже пришлось, так подобало.

По дороге назад её мысли летали вокруг видения. Волки, кровь и путь в город – означало ли это, что её муж жив? Возможно. Но его положение вряд ли можно было назвать завидным.

Сольвейд ступала по вычищенным улицам, вдоль ворот в боярские и купеческие терема. По пути ей не попалось ни одного служки или холопа. Как славно, что князь давным-давно создал дорогу для себя и родни! Чернь не должна была появляться на ней днём – лишь ночью, чтобы убрать сухую листву или срезать травы, что мешали идти.

Млешку не пустили, наказав обойти соседними улицами, – и правильно сделали. Ни к чему ведьме мнить из себя много, и так наряжается, выбиваясь из чумазых слуг. Сольвейд минула знакомые ворота с сокольим клювом, переступила через порог и сразу завернула к резной лестнице, что тянулась мимо сеней.

– Сольвэйдо! – Она вздрогнула. Оклик Лихобора застал её точно гром среди ясного неба. – Княжна Сольвэйдо, мне не понять твоей тоски, но я всё же прошу, – он отвесил полупоклон. Не понять: шутил или насмехался, – приходи на пир. Соберёмся в гриднице, пригласим скоморохов!

В прошлый раз это закончилось плохо из-за её же глупости. А ведь как держалась! Что ж, ей стоит показать Лихобору, что она – не простая девка и не полезет в его постель.

Сольвейд легонько кивнула и направилась дальше. Терем играл тенями, из его уголков доносились отголоски веселья и плясок. Неудивительно, ведь старый князь был щедр и добродушен. Порой он напоминал конунга-отца, да и мыслил больше как воин, не думая о медовых речах и узорчатых буквах, что играли на кусках берёсты и завораживали, пряча истинный смысл за кудрявыми росчерками.

У двери её поджидала Млешка. Судя по опущенной голове и грустному взгляду, наглости в ней поубивалось. Поняла, наконец, что не будет ей медовой жизни. А то как же! Всем мил княжий терем, да не все хотят трудиться с утра до ночи.

– Ну, пойдём, – Сольвейд величаво указала на светлицу. – С чем ты явилась?

Она знала: ведьма не пришла бы просто так. Не хватило бы ей духу во второй раз подняться в расшитые багрянцем и солнцем хоромы из тёмных сеней и подклета.

– Птицы рассказали мне, что твой муж жив. – Млешка провела по заплетённым волосам, выудила серо-чёрное перо, повертела меж пальцев и продолжила: – Но он в двойном плену. С одного бока жмут степняки, хоть и живёт в почёте да не знает горя, а с другого – ведьма похуже меня. Да ты видела. – Её взор устремился к ближней стене. Страшно и неловко было вспоминать. И правильно: пусть боится.

Сольвейд смерила её задумчивым взглядом и изогнула губы в тонкой ухмылке:

– И что ты попросишь взамен? Ты ведь не просто так говоришь мне это. Хочешь, чтобы я наказала тебе избавить моего мужа от этой девки?

Млешка кивнула. Ни капли удивления – будто того и ждала. Складно поёт, только видела ли Сольвейд плен Воислава? Знает ли наверняка о привороте? Может, то была лёгкая страсть – та, что настигает мужчин перед тяжкой битвой. Великий конунг-отец, в конце концов, тоже не мог похвастаться верностью.

– Нет уж. – Она указала Млешке на дверь. – Не теперь. Ступай пока.

О, как же обозлилась эта девка! Чуть было не оскалилась. Думала – сослужит службу, покажет себя лучше всех, получит плату, оказалось – придётся трудиться по-чёрному наравне с холопами и служками.

Когда ведьмин след пропал в глубинах терема, Сольвейд позволила себе вытянуться на лавке и рыкнуть от отчаяния и печали. Кружили над ней сплошные стервятники, каждый хотел милости, да побольше – и все улыбались, только вот осторожность с ними лучше не терять. Забудешься – улыбка обернётся укусом, за горло или плечо. Не такой доли она желала, только кто же спрашивал?

Сольвейд с облегчением стянула верхнюю рубаху. Нижняя, полная ножей в разных местах, зазвенела. Вот ведь напасть, а! В доме приходится вооружаться похлеще, чем на битве. Может, и впрямь оставить всё и отправиться за горы, за моря? Ей ведь не чуждо ратное дело, оно в крови у каждого северянина, а кровь-то – не водица, золотом и хмелем не разбавишь.

«Ну и думы у тебя, – Сольвейд грустно усмехнулась и принялась прятать рукояти под мягкой постелью, – совсем без мужа распоясалась».

А есть ли тот муж? Может, правду сказала ведьма – сидит он в степи, околдованный, и даже не вспоминает о жене? Если и так, не стоит ей сгоряча куда-то бежать. Успеется ещё. Пусть сперва Воислав воротится – а там видно будет.

В объятиях Мораны

Лес горел. А самое страшное – деревья пылали молча. Не кричали, не скрипели, а тихо принимали ужасающую участь. Не оттого ли, что корни их тонули в кровавом месиве из тел и ткани? Горяна всмотрелась и с замирающим сердцем поняла, что они с Андрушем переживают уже третью войну. Изнанка хохотала, мол, глядите, добры люди, что ждёт вас на той стороне! Разруха за разрухой, пляска Смерти