Горицвет - Диана Чайковская

– Шьто ш ты кнэж-жшич по чуж-жшой зэмле ходищь? – заговорил Ртый. – Пшениц многа, земэль многа – радоваться бы.

– Хотел себя испытать, – ответил Воислав. – Не всё ж мне с братом во дворе биться.

Ртый рассмеялся. То ли весело, то ли гадко – не поймёшь.

– И как? – хмыкнул. – Прош-шёль?

– Жутко, – честно признался он. – Понял, что не хочу людей губить.

Особенно понапрасну.

Ртый пожевал губы, выпил, закусил странным, удивительно мягким мясом, на вид отдалённо напоминавшим то ли бычье, то ли лошадиное, и продолжил:

– Ответиль бы ты иначе… – Он указательным пальцем провёл над горлом, показывая: не выжил бы. – Шьто ты будещь делать дальще, кнэж-жшич?

– Выбор у меня невелик, – Воислав тяжело вздохнул. – Со мной, хан, можешь поступить как угодно, только дружину отпусти. Мои люди не виноваты в том, что поверили мне.

А вот эти слова не понравились хану. Ртый стукнул кулаком по столу – или как это у них называется? Воислав не знал, – рыкнул и выдал:

– Их выборь сделан, кнэж-жшич. Ты не пленьял их души и не тащ-щиль силой.

– Мои люди причинили тебе много боли. – Признавать это было нелегко. Воислав всё ещё ощущал тяжёлые удары, слышал крики и представлял, сколько витязей останутся калеками. – Я готов заплатить собой за каждого.

– То не вернё-ёоть моих, – возразил Ртый. В его очах промелькнули огоньки злобы. – Ай, да шьто мне твои слава? Пусть кнэзь рещить, а ты, – цокнул языком, – будещь гостэм.

Вот значит как. Выкуп потребует, и немалый. За целое войско и отдельно – за Воислава. Опустив голову, он выпил ещё и позволил ханским стражникам проводить себя до дальнего шатра. Его люди тоже стали «гостями» – по крайней мере, большая часть. Наверняка степняцкие рожи кого-то убили и добили из мести.

Воиславу принесли питья и еды, спросили даже про девок – он повёл головой и с трудом поборол желание забиться в угол. Нужно было показать хотя бы своим: вот он, почти как на пиру, не сломленный, не отчаявшийся. Остался собой в плену.

Даже если это дико далеко от правды.

Когда среди тумана показались огоньки, Андруш обрадовался. Он надеялся поскорее выбраться к живым и помолиться в надежде, что Господь простит ему прегрешение. Горяна, напротив, выругалась, добавив:

– Болотные мары.

Андруш прислушался. За маревом квакали лягушки, воздух с каждым шагом становился спёртым. Означало ли это, что выход где-то поблизости? Этот вопрос он и задал Горяне.

– Нет. – Она принялась тревожно перебирать пряди, уложенные в косы. – Мы очень, очень далеко. Ты не захочешь узнать, насколько.

– Господь выпустил грешников на Пасху, – отозвался Андруш. – Нас он тоже не оставит.

А если честно? Он не хотел признаваться вслух, что сомневался. Да, загнанная в силки душа слаба. Даже святые не всегда держались – некоторые трижды отрекались от Бога, хотя шли с Ним бок о бок. Андрушу достался не лучший проводник. Знал бы он, что провалится в нижний мир, – наверняка бы воспротивился и лёг под вражий меч. Всяко лучше, чем вертеться среди тварей, вдали от живых людей и Господней обители.

Молоко сменилось зеленью, будто кто-то разлил по воздуху болотную тину. По бокам заалели кусты клюквы – сочной, огромной, манящей. Андруш вспомнил, что давно не ел, и потянулся было к ягодам, но Горяна стукнула его по руке и сказала:

– Съешь или выпьешь хоть что-то – навсегда застрянешь тут.

Он покорно отвернулся. Что, если это испытание Бога? И нерадивая девка, и гнилая земля. Аж злость брала! Андруш дважды поверил Горяне поневоле – и дважды ошибся: когда взял с собой, думая, что сможет внушить ей веру в Отца, и когда позволил творить ворожбу.

– Горя-янка-а! – проскрипели за спиной.

Она вздрогнула, мигом побледнела. Андруш перекрестился и приготовился встречать страшную тварь. Того и гляди – выползет чудовище похлеще заложного покойника или как их там называли…

– Горя-янка-а! – уже ближе, почти в шаге.

Их обдало могильным ветром и сыростью, будто под ногами – не чавкающая топь, а мертвые тела. Может, так оно и было? Андруш опустил глаза и наткнулся на собственный взгляд, полный ужаса. Хотелось вырваться, сбежать под Божье крыло и долго-долго молиться.

– Горя-янка-а! – Перед ними враз выросла покосившаяся изба. Крыша её тонула в паутине, которая нависла над единственным окошком, как верх гриба.

Дверь со скрипом распахнулась, но гостей никто не торопился встречать. Зато ветер подтолкнул в спину, мол, ступайте, добры люди, раз пришли. Андруш пожал плечами: всё равно терять нечего – и хотел было пойти к крыльцу, но Горяна снова вмешалась. Молча схватила его ладонь, крепко сжала, затем отпустила и рванула прочь.

– Эй! – ничего не поняв, он всё же последовал за ней по той же тропе.

А топь вдруг словно взбесилась. Колючие кусты теперь попадались под ноги, ветер бил по лицу и груди, вода сделалась вязкой. Горяна рычала, сыпала проклятьями, вырывала ноги, сгребала в ладони клюкву и топтала. Та с хлюпаньем превращалась в алое месиво и уходила в болотную пасть.

Марево сгустилось. У Андруша закружилась голова, а во рту пересохло. Может, всё-таки вернуться и попросить помощи? Наверняка в избе таился человек. А вдруг ему самому нужна была капелька силы и веры?

– Даже не оборачивайся! – зло плюнула Горяна. – Нет там ничего хорошего, кроме старой ведьмы!

– Она делает зло, – догадался Андруш. – Заманивает, а потом губит.

– Около того, – кивнула она. – В нас больше людского, чем ты думаешь. Но она, – в её голосе промелькнула печаль, – давно перестала быть человеком.

Ветер гудел, впивался в рукава, болото тянулось к коленям, жадно, гадко. Он устал вырываться и застыл, чувствуя, как склизкие лапы подбираются всё выше.

– Встану благословлясь, пойду перекрестясь, – зашептал Андруш, вскидывая голову, – найду тропку к солнцу, вырвусь из пустыни, из топи, из лап ведьминских, и ничто не станет мне преградой. Аминь!

В спину будто вонзили нож. Андруш согнулся и застонал от боли. Застыла и Горяна, явно не зная, то ли бежать изо всех сил, то ли хватать его и спасать. Тысячи тонких лезвий впились в шею, в ноги, зашипели. Он чуть было не провалился в топь – но Горяна вовремя поймала за плечо.

Марево пошло волнами. Казалось, боль и усталость поглотили их обоих – всё, можно не биться в чужих когтях, вот-вот сдавят и растерзают. Андруш прижался к Горяне, стараясь укрыть. Хоть и ведьма, а всё-таки девка, жалко, если