Горицвет - Диана Чайковская

железо, хохотали витязи, усмехался воевода, одобряя эту разгоревшуюся страсть. Воислав – в подаренной рубахе с соколиными перьями на рукавах! – подхватил девку под белы руки и скрылся за пологом шатра. На степь надвигалась ночь – травяное золото тонуло во мраке, но никто, казалось, не замечал её. Воины пили, ели, подкидывали хворост в костёр, наслаждались плясками – и девок, и стали. О, до чего же ярко они упивались! Будто и впрямь провожали последний день своей жизни.

Сольвейд словно обожгло пламенем. Она отпрянула от лохани, повалилась на лавку и сжала губы, стараясь скрыть боль и злобу. За что же, княжич? За то, что берегла его достоинство, уважала обычаи? За то, что не пошла следом с мечом в руке, чтоб витязей не пугать, а осталась ждать в тереме, как должно всякой жене, и терпеть насмешки Лихобора? Не-ет, вряд ли Воислав вообще думал о ней – он разошёлся, подобно соколу, которого долго держали на привязи, а затем выпустили в чистое поле.

– Довольна ли моя госпожа? – раболепно пролепетала Млешка.

О, зря она так! Сольвейд и без того злилась на себя, что позволила простой девке увидеть собственное унижение, а тут ещё и гадкое «госпожа», почти такое же, как у Воислава из видения.

– Поди прочь, – как можно холоднее произнесла она. – Тебе заплатят за службу чуть позже.

Млешка поклонилась и вылетела за порог. Видимо, сама поняла: задела – и сильно. Ничего, в следующий раз будет осмотрительнее, да и за языком последит. Иначе худо придётся, уж об этом-то Сольвейд позаботится.

«Нет! – она одёрнула себя. – Не срывайся на девке, то не её вина».

В самом деле, Млешка ведь честно выполнила просьбу. А вот Воислав… Сольвейд царапнула ногтями стену и рыкнула как можно тише. Хорош муженёк, ничего не скажешь!

Она поправила пшеничную косу, дотронулась до заушниц и шёлковых лент. Подумать только – где Сольвейд и где челядинка!

– Голубица, что стряслось? – из-за двери просунулась голова чернавки. – Тебя уж давно ждут на пиру.

– Неси лучшую из верхних рубах! – взгляд у неё вышел, видимо, недобрым. Старуха побледнела, затем всплеснула руками, словно отказываясь верить, и побежала прочь.

Ах, Воислав-Воислав! Не стоило менять жену на невесть что, ставить её в один ряд с первой попавшейся. Сольвейд раскрыла ларь, выбирая самые тяжёлые бусы, синие, с зачарованным морем внутри, затем позволила слугам надеть на себя рубаху, расшитую серебром, жемчугом и небесными льдинками. Сапоги ей подобрали под стать – узорчатые, лёгкие, искрящиеся лунным светом, подбитые мехом изнутри.

«Радуйтесь-радуйтесь, – усмехалась Сольвейд, глядя на улыбки чернавок. – Нынче ваша госпожа будет сиять ярче княгини и пресветлого Хорса».

Задетая гордость стоила дорого – и платить придётся Воиславу. За каждую ночь, поцелуй, объятия, которых – она была уверена – будет ещё много, прежде чем Перун подарит победу его войску.

Сольвейд морщилась от хмеля, с каждым глотком приговаривая мысленно: «Потерпи уж, зато на душе полегчает». Она, сидевшая обычно вдали от княжьего рода, позволила себе занять место подле Лихобора. А тот без стыда касался её руки, проходился по перстням и ухмылялся.

– Тонкие они у тебя, княжна, – заговорил он. – Хочешь, подарю с пламень-камнем? Багряно горит, вражьей кровью, во! А толщина – с мой палец.

Сольвейд выдавила слабую улыбку, отхлебнула из кубка, цокнула, чувствуя горечь и мёд – и только потом ответила:

– А подари, раз хочется.

Лихобор сжал её ладонь, цепко, с силой. В очах его плескалась страсть, ещё и гусляр завёл песню о разгаре лета и летящих подолах. Дикую песню, развесёлую – боярышни аж постукивали ногами, едва сдерживая желание пуститься в пляс.

Сольвейд отстранилась и ухватилась за баранью ногу, вспомнив, что не стоит лезть в пасть к зверю сразу. Лихобор вытер остатки жира с изрезанного подбородка, поправил гривну и отвернулся, чтобы поговорить с воеводой.

– Мой братец на степняков пошёл, а мне что же, в тереме отсиживаться? Как думаешь, не стоит ли собрать ладьи и принести нашу славу в имперские земли?

– Что ты, княжич! – выкрикнул тот. – Мы с имперцами славно торгуем, да и войска у них такие… – он разинул рот, – …песчаные! Наши лошади там не проскачут.

– А ты как думаешь, – Лихобор стрельнул взглядом в Сольвейд. – Давайте так: как скажет краса-княжна, так оно и будет!

– Ужасно шутишь, княжич, – она скривилась. – Не ходи на имперцев, лучше лад на родных землях наведи.

– Переживаешь? – Он придвинулся ближе.

Сольвейд раскраснелась, чувствуя, как его лапы обволакивают стан. Ещё немного – и попытаются утащить подальше, туда, где никто ничего не услышит и не увидит. Чужая рука обвила запястье – грубо, жадно.

«Не вырвешься», – читалось в очах Лихобора. Он знал: ей некуда деваться.

– За земли – да. – Она отстранилась и привстала, собираясь уйти. – Благодарствую, что позвали, только пора мне. Хочу мужу новую рубаху сшить.

Ох, как же его перекосило от ярости! Не было бы поблизости князя и стражи – вцепился бы ей в горло. Лихобор одним махом допил хмельное варево и оскалился, мол, поглядим ещё, времени-то много.

Сольвейд качнула головой и выплыла белой лебедью из гридницы, оставляя за спиной россыпь слухов и недобрых переглядов. Пусть думают, что она готова уступить, пусть всем кажется, что меж ней и Лихобором вьётся огонь, а голод, идущий изнутри, вот-вот затмит голос разума.

Это-то ей и надо. Ведь кто-нибудь да пошлёт гонца с весточкой, а весть та – что студёная вода для буйной головушки. Она исцелит Воислава, образумит, а может, ещё и заставит не задерживаться в пути.

– Чего ты боишься, ясная госпожа? – Воислав поцеловал её в плечо. – Разве я не мил тебе?

Горяна спрятала лицо за спутанными волосами. Она понимала: на её месте ни одна девка не смогла бы остаться холодной, всякая возжелала бы заполучить хоть частичку этого сердца. Княжич молод, пылок и красив, а ещё…

– Кто знает, что с нами будет завтра, ясная госпожа, – Воислав коснулся губами её уха. Легонько, точно пёрышком провели. Горяна вздрогнула. – Может, ты сгинешь, может, я, может, оба сразу. И останутся только горечь да сожаление.

Долго она вливала в него отвар из полыни и ромашки. И чем сильнее крепло его тело, тем большего жаждал Воислав. В конце концов он наказал Горяне оставаться рядом, пока не придёт время давать бой.

– Медовы твои речи. – Она отодвинулась, подняла гребень, что запрятался меж травинок, и принялась заплетать косы. – А стоит мне уйти к обозам, так ты позабудешь