Горицвет - Диана Чайковская

В огонь шагали воины – ещё живые, молодые, румяные. Их очи светились, а души были полны надежд. Одни искали славы и радости, другие – наживы и каменьев. Горяна презрительно сплюнула. Кем нужно быть, чтобы поверить, что это чудовище из погибелей может обогащать и исцелять?

Они шли – зелёные, славные – и целыми рядами превращались в пепел. Их не останавливали крики догорающих, смог и невозможная духота. Сколько же в сердце должно быть пустоты и боли, чтобы так?.. Без страха, не видя перед собой самой жизни, отталкивая дары Мокоши и матери сырой земли.

– Что же это творится?! – не выдержал Андруш. – Их нужно остановить! То ведь уже не мертвецы!

– И что ты им скажешь? – Горяна взглянула в его искажённое лицо, полное непонимания и страха. То ли ещё будет! – Не ходите, там убивают?

– Очистить бы их верой. – Он опустил голову к кресту. – Как думаешь, услышат?

– Попробуй. – Она пожала плечами. Вряд ли Андруш сможет докричаться до духов будущего, но почему бы не попытаться? Даже она порой не знала, как переплетаются нитки на полотне Мокоши и Мораны.

– Ибо «Ты, Господи, упование мое», Вышнего избрал ты прибежищем своим[15], – заунывно начал он. – Не приступит к тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему, – и всё громче, словно Андруш кричал сквозь несуществующее небо. – Ибо Ангелам Своим Он заповедает о тебе – хранить тебя на всех путях твоих!

Не то чтобы она на что-то надеялась. Воины продолжали шествие. Уже и ряды поредели, стёрлась с некоторых лиц радость – а всё равно ступали, точно покорные овцы. Как заговорил кто.

Андруш закончил молитву и уставился на войско. Немного помогло: теперь они все плакали и стонали, но ни один не повернул и не оглянулся. Может, для них не было мира за лесом? Ничего не было, кроме пламени и погибели?

Андруша это совсем сломало – он рухнул на колени, закрыл лицо ладонями и зарыдал что есть мочи. Горяна присела на камень – единственное место, которое ещё не захватило жуткое багряное море. И ведь не поможешь ничем – ни им, ни этому. Хрипел, как ребёнок, что вырвался из-под материнского подола и столкнулся с трудностями лбом.

– Сколько боли! – Андруш потёр пальцами виски. – Мы не вырвемся отсюда! Это место никого не отпустит!

– Живые миру мёртвых – что кобыле пятая нога, – спокойно заметила Горяна. – Нужно идти дальше.

– Ты не понимаешь! – Андруш вдохнул жаркий воздух полной грудью. – Его дух останется внутри! Чужие души, они, – его перекосило, – давят. И каждый винит, что не смог спасти, хотя для этого и прибыл в княжество.

Горяна подняла очи к небу, призывая в помощницы Мокошь-Мать. Может, пристукнуть Андруша? Как раненого или калеку, который лишь мешает бежать?

– Тебя отправили умирать. – Она встала. Её голос разлился тяжестью. – Тебя. Отправили. На. Погибель. Запомни это. Не рассказали толком о навьих, не дали с собой трав. Чудо, что крест и наговоры эти твои помогли! А если бы нет? Да и люд у нас, – она усмехнулась и пошла прочь, – жестокий и верный. Мы любим богов и не хотим видеть никого другого на их месте. Точно хочешь нас спасать?

Андруш проводил её недоумённым взглядом. Ай, да что с ним говорить? Всё равно не поймёт, скажет, мол, запутать пытаешься или смуту в сердце посеять. Горяна завязала покрепче ленты в косах, поправила рубаху и прибавила шагу.

Кричали дети и старики, стонали женщины. Какой-то бедняге пришлось рожать прямиком в пылающей избе. Наверное, она не выживет. Андруш хотел было перемахнуть через тын и вынести – Горяна еле остановила. Пришлось кричать и шипеть, напоминая: нет тут живых, кроме их двоих.

Мать сыра земля тоже злилась. Ах, как она дрожала под ногами, как хватала лапами-корнями нерадивых воинов, что не останавливались и убивали-жгли. Ничто их не трогало. Казалось, они вообще не замечали ужаса вокруг. Оттого она и била их, и отталкивала, и прятала деревья и своих слуг – ан нет, ничего не помогало.

Горяна закашлялась, пытаясь выловить хоть каплю свежего воздуха. Гарь и дым сгустились у плеч. Сквозь завесу слышались рыки чудовищ, что выходили из лона матери сырой земли. О, до чего же она устала! Её отчаяние проходилось по коже, забивалось в сердце и кричало: «Прокляты земли! Прокляты люди!»

Её дети – земляные чудовища с шестью лапами – шли против воинов. Рыча, они сгребали под насыпями тела. В них летели волны пламени и ядовитые воды, кто-то пытался спеленать верёвками и резануть по лапам – да куда там! Рядом тут же вырастали новые, а отраву чудовища глотали, как всякий человек – медовое варево.

Горяна с замирающим сердцем следила за этой новой битвой. Чем закончится? Сможет ли богиня победить людей? И как относиться к этому? Под ноги попалась верёвка, да не простая, а железная. Она отпрянула и уставилась на бородатого мужика, который пеленал совсем маленькое чудовище – а оно плакало по-младенчески и тянуло руки к деревьям. Ах, до чего же хочется освободить! Ну неужели с навей убудет, если она хоть немного вмешается…

– Ну уж нет! – Андруш потянул её прочь. Впереди стелилась пугающая чернота. Казалось, её пасть сожрёт их и не подавится.

За спиной плакали и молили о помощи. Горяна не отворачивалась до последнего. Не могла себя заставить. Точно заворожённая, она тянулась туда, хотя сил сопротивляться Андрушу не было. А потом наваждение схлынуло так же, как появилось. И ведь сама же оттаскивала этого иноверца, раз за разом повторяя, что верить навям не стоит! А тут – какое-то чудовище! Не она ли расправилась с игошей месяц назад?

– Удружи-ил, – зло протянула Горяна и снова закашлялась. Попалась, как дитя неразумное, да и то поумнее будет! Ещё и дым хватал за горло, бил в бока и спину, вынуждая вспоминать о болоте и чаще. Права была Айнэ-пряха, когда говорила: «Не знаешь ты, Горянка, что такое чаши, заполненные горестями».

Теперь догадывалась. Это не ругань ведьмы, не топь с проходом к навям, не толстые нити, что могли сковать тело покрепче цепей, – а бесконечное отчаяние. Когда нет ни конца, ни края мучениям и сама земля пытается что-то сделать. Когда боги кричат, обращаясь к глухим людям. Когда полотно трещит по швам.

Пылающий лес пропал. Они очутились в черноте, где не было ни гари, ни криков. Горяна чувствовала, что барахтается в чужой паутине под злорадный смех Айнэ-пряхи. Да уж, не захотела