Горицвет - Диана Чайковская

Сольвейд отложила сапоги и прошлась до гульбища. С высоты терема виднелась добрая треть Житнего Града – резная, с коньками и соколами над крышами, с огромными дворами. Внизу бегали служки, кричали девки, ржали кони, мычали коровы. Чьи-то подолы путались в сухой листве, пачкаясь ещё больше.

Зима уже подступала к порогу. Ночи в княжестве всё больше вынуждали Сольвейд тосковать о севере. К счастью, ей не нужно было кутаться в плотные меха и покрывала, чего нельзя сказать о здешних боярышнях и купчихах. Всё толще становились верхние рубахи на них, всё меньше – кованых заушниц да очельев, что могли запросто покрыться льдом и проморозить кожу.

– Мужа высматриваешь? – донёсся со спины голос Лихобора.

Сольвейд вздрогнула и на всякий случай коснулась рукава, где был припрятан нож.

– Высматриваю, – призналась она.

– Зря ты так, – он издал горький смешок. – Не жалует он тебя. Что есть жена, что нет – всё одно.

– Не в своё дело лезешь. – Сольвейд повернулась к нему и впилась прищуренным взглядом. Лихобор стоял в шаге от неё, в багряных одеждах, с собранными волосами и отросшей щетиной. Опять красовался, не иначе.

– Может, и не в своё, – отозвался он так смиренно, что она даже удивилась. – Только подумай вот о чём, княжна. Ежели муж обидит, кто защитит тебя?

С этими словами Лихобор резко развернулся и исчез за лестницей. Сольвейд нахмурилась. С чего бы Воиславу её обижать? Не той он породы, чтобы руку поднимать, оскорблять. А если он имел в виду другое? Мог ли узнать о ведьме? Впрочем, спать в поле – одно, а приводить в терем – совсем другое. Да и не приживётся тут простая девка, будь она хоть трижды ведающей. Управу и не на таких находили, это Сольвейд понимала хорошо.

Как ни горько было признавать, слова Лихобора ужалили её. Теперь и поздняя осень не играла багрянцем, не звала Сольвейд к морю, а напоминала об увядании и конце всего. В холоде и мраке погибает немало народу, а особенно – покинутые, брошенные в лапы тёмных богинь старухи и женщины. У них ведь не было ни сил, ни смелости, чтобы научиться полагаться на себя и искать внутри то, что удержало бы от безумия и отчаяния.

На севере к старости относились проще. Конунги верили, будто всякая старуха становится тенью великих норн-прях – а значит, может предсказывать будущее, отводить-наводить проклятья и помогать добрым словом. Потому седеющие женщины всегда жили в почёте. Им отводили самые тёплые углы в шатрах, сажали поближе к кострам и кормили в первую очередь. Не зря по племенам ходили сказы о воине, что отказал старухе в ночлеге, а наутро его растерзали волки.

Сольвейд слышала об этом с малолетства, потому никогда не боялась первых морщин или душевного увядания. Но здесь – другое дело. Здесь старух и покинутых женщин гнали прочь, принимали за нечисть, а порой забивали камнями, показывая: одна – значит беззащитная. Ненужная. Заклеймённая.

Сольвейд такие порядки не нравились, но что она могла изменить? Разве что ласково обращаться с чернавками, покровительствовать обездоленным, отдавая поношенные рубахи, сапоги, каменья. Может, стоило упросить князя, попробовать завести свой порядок, да ведь обряды и чувства, что передавались от рода к роду, от дедов к внукам, так просто не искоренить. Насилием разве что, но это породит ещё больше пересудов и сделает хуже. Потому она и выбрала меньшее: делать хоть что-то, но без острых мечей. Жаль, не сразу поняла и додумалась.

Выметенное дочиста гульбище стелилось перед ней. Сбоку вклинились еловые лапы, смолистые, прохладные. Она вдохнула хвойный запах и улыбнулась, вспомнив о колючих вечно-зелёных зарослях за солёным морем. Отпустит ли её Воислав, если Сольвейд захочет уйти или отправиться в путешествие? Наверное. Лихобор вцепился бы в шею или изрезал бы на куски, не желая расставаться, а этому… нет дела? Впрочем, сама она тоже не могла похвастаться пылкостью и сердечным трепетом.

Она провела пальцами по еловым колючкам, прохладным, крупным, и развернулась, чтобы уйти в терем. Хватит ковырять старую рану, хватит думать, что было бы, будь у Сольвейд побольше свободы. В конце концов, ей не приходится добывать себе пищу и гнуть спину перед чужаками за железо и медяки. На что она смеет жаловаться?

Перед ней раскинулась лестница во двор. Возле неё посмеивались боярышни, хвастаясь друг перед дружкой искусным шитьём и бобровыми, собольими мехами. Сольвейд северной ладьёй проплыла мимо. Да, она ставила себя выше – и не столько из-за новой скрыни, сколько из-за гордости и щедрости. Слишком мелочными казались трудности этих девок, а слёзы из-за косого взгляда или не шибко дорогих бус – и вовсе вшами, которой место в сенях или в землянке, но никак не в тереме.

– Ишь какая! – зашипели в спину. – Сразу видно – не наших кровей.

– Милослава! – одёрнули в ответ.

– А что я-то? Уже слова не могу сказать? – возмутилась та. – С неё-то не убудет!

Сольвейд краем глаза приметила боярышню. Милослава, значит. Уж не из рода ли Вятичей, которые сидят чуть поодаль от Лихобора? Что ж, с неё, княжны, действительно не убудет, а вот с задравшей нос девки – ещё как.

Вернувшись в светлицу, Сольвейд первым делом подозвала чернавку и наказала:

– Пусть на пиру Милослава Вятичевна сидит за купеческими родами.

– Да как же можно? – Та чуть не схватилась за сердце. – Вятичи-то бояре, нельзя им…

– Наказ, – отрезала Сольвейд. – А до того можете не зазывать в гридницу, не приду.

Чернавка поклонилась и спешно выскользнула через ход для слуг. Сольвейд могла бы поступить и жёстче. На севере провинившимся девкам рубили носы или ломали зубы, чтоб неповадно было. Ай, тосковала она сильно, чего скрывать-то? Душили её бусы, рубахи, меха эти жалкие – да разве ж такие носят во время зимы?

Ох, не знают люди княжества, что такое настоящие морозы! Когда от костра лучше не отходить даже на шаг, а то руки отмёрзнут, когда всюду бродят голодные волки, а конунг собирает люд и идёт на них за шкурами и мясом. И побеждает через раз: половину берёт человеческий род, половину – звериный.

Сольвейд со злостью сдёрнула бусы, скинула верхнюю рубаху на пол – всё равно наденет другую. Тут даже одеваться самой не принято, вокруг каждой девки вьются чернавки, прибегают по первому зову, чуть ли слёзы не вытирают. И это-то – выросшим невестам или жёнам! У кого ещё дикие порядки, спрашивается?

Пол дрогнул