Горицвет - Диана Чайковская

За спиной послышался звон тетивы. Она обернулась и увидела, как падает с коня очередной витязь, что замахнулся мечом на брата по оружию. Значит, скоро будет привал – не тащить же с собой мёртвое тело! Заодно и запасов наберут.

В деревнях их, к слову, встречали по-разному. То гнали вилами, то обнимали и целовали в обе щёки. Чем ближе к столице, тем чаще случалось второе. Это приграничные люди были злы и во всех несчастьях винили войско, мол, испортили торговлю с соседом, да ещё и месть наверняка настигнет!

– Нельзя так, – настаивал на своём Андруш. – Человек должен оставаться человеком, а не рвать других, точно дикий зверь.

– У нас и земли-то дикие. Забыл? – усмехнулась Горяна. – Не боись, в Ирье их наградят достойно.

Спорить он не стал. Это раньше сыпал карами, о которых где-то вычитал, а теперь махнул рукой: бесполезно. Зато не переставал петь над ушами воинов про какой-то рай, где всем будет хорошо. Славный сказ, у кощунов, кажется, были похожие.

Доехав до очередной околицы, войско остановилось. Быть привалу! Горяна спрыгнула с телеги на землю и принялась разминать ноги, а заодно высматривать: стало ли кому хуже. Дорога тоже убивала, усугубляя раны, а душевные хвори приманивали навей и злых духов. Каждый второй был чем-то, да болен или захвачен.

– Раз жалеешь, то помогай. – Она тряхнула косами и повернулась к Андрушу. – У тебя славно выходит их утешать.

Пусть это были сказы и байки, главное – нити белели, становились толще или, наоборот, обрывались быстро, позволяя уйти без мучений.

– Деятельная жалость, – глухо отозвался Андруш, поднимаясь на ноги.

Несмотря на его сомнения и метания, крест позолотел, наполняясь затаённой силой. Горяна не удивилась. Айнэ-пряха точно так же напитывала обереги – словами, ворожбой или людскими слезами. Порой и вовсе смешивала всё разом, чтобы вышла бусина или перо покрепче щита. Удивительное дело: за сказами и байками стоял некто могущественный. Наверное, у них в королевстве были сильные ведуны. Горяна склонилась над отваром, что прогонял боль, понюхала: горько! Значит, готов.

Земля дрогнула, запахло могилами, сыростью, дунул морозный ветер, напоминающий о детях Мораны. Сердце застучало: кто-то опять сделал прореху в полотне Мокоши и крался к ней через изнанку. Рука потянулась к серпу. Пусть только сунется! Зря она, что ли, заговаривала лезвие, окунала его в живую и мёртвую воду, чтобы резал плоть чудовищ и их уродливые нити?

– Что происходит? – Андруш насторожился и, перекрестившись, зашептал: – Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»[16]

Ветер забил им в лица, точно призывая замолчать. Горяна сжала губы и приготовилась к худшему. Витязи замотали головами, ища, с какой стороны ожидать опасности. Мир замер, сузившись до одного-единственного чувства, кричавшего: «Вот-вот нападёт!»

Морозные духи взвыли аж хором – и на поляну выпрыгнул рыжий одноглазый волк, похожий на крупного пса. Андруш хотел было бросить в него полынь, но его руку остановили со словами:

– Не надо. Это ж Лыко.

Волк оскалился, подпрыгнул и вдарился оземь, перекидываясь. Звериные кости становились толще, хребет перестраивался на глазах. Горяна не выдержала и отвернулась, Андруша согнуло пополам – наружу пошла съеденная репа. Хорошо, наверное, что он питался всего раз в день, да и то еле-еле.

А Лыка – в живом обличье такого же одноглазого и чуть больше истрёпанного – уже обнимали и хлопали по плечам. Не прошло и трети лучины, как он жевал наспех сваренную кашу и рассказывал, что княжич добрался до терема целым и невредимым.

Андруш смотрел на него с таким презрением, что, казалось, вот-вот прожжёт. Горяна тяжело вздохнула и потянула его за рукав.

– Чего ты, Лыко ж свой. Понимаешь, – она замолчала, ища нужные слова, – Перун и Велес навроде дальних братьев. Так и их внуки. Правда, не все и всегда друг с другом ладят.

– Бесовское отродье, – в сердцах бросил он.

Эх, ну что за беда с ним! И человек хороший, храбрый, и помогает охотно, переживает за всякого, но сколько гнили в голове! Совсем не понимает порядки чужой земли.

– Я, к слову, за ней пришёл, – Лыко так посмотрел на Горяну, что она замерла. – Чего очи ясные яблоками выкатываешь? Княжич наказал.

Тут она чуть не села на землю. Рой мыслей завертелся в голове. Значит, Воислав хочет привести её в терем? Что он скажет остальным? И не козни ли это Айнэ-пряхи? А как же Андруш? Он ведь бестолковый, пропадёт ещё. Столько всего надо ему рассказать. А терем… О, без креста и иноверца туда лучше не соваться. Наверняка слуги пряхи где-то засели и ждут. Стоит только отойти от чужих оберегов!

– А что, поеду, ежели не шутишь, – Горяна усмехнулась. – Только не одна, а с ним, – и указала взглядом на Андруша.

Пир и плач

– Им нужна Божья вера! – Он чуть не сорвался. Прилив ярости оживил Андруша и одновременно выбил землю из-под ног. – Я не могу оставить их на растерзание бесам.

Какой чёрт тянул за язык эту неразумную ведьму? Сперва оборотень хотел забрать её, а теперь настаивал на них обоих, потому что Горяна упёрлась и сказала, что не поедет одна.

– Подумай вот о чём… – Она приподнялась и шепнула ему на ухо: – Да, ты покинешь войско, но предстанешь перед князем и – кто знает? Вдруг тебе удастся склонить его и бояр к вере в твоего бога? Разве не этого ты так хотел? Будешь в этом получше отца Павла, многое умеешь…

Её шепоток и впрямь отдавал бесовщиной, отчего Андруш вспотел и попятился, крестясь на ходу. Позорный румянец заливал щёки, а девка ухмылялась, мол, никуда не денешься.

Он присел у костра, протянул ладони к теплу, надеясь очиститься от греховных мыслей. «Многое умеешь!» Это она, Горяна, показывала, как делать отвары, заговаривать их, настаивать воду под луной и солнцем – а ведь чем подобное отличалось от ворожбы? Лишь Бог даровал неземную силу. С Его благословения отцы Церкви творили чудеса – и никак иначе. Мог ли Андруш, пропахший скверной и колдовством, уповать на молитвы и носить крест? Он сам не заметил, как отравился этими землями, их дикими обычаями, хохотом, горестями. Полынью, зверобоем, мятой, вывернутыми кореньями, сушёными ягодами, водой, в которой тонуло солнце.

А