Горицвет - Диана Чайковская

Тут-то он и ожил. Повертелся, покрутился, ощупал рубаху, рубиновый пояс – и растерянно посмотрел на Сольвейд.

– Чего ты хочешь от меня? – в его голосе звенело удивление. – Сольвэйдо, я не могу проводить целые дни среди северных фьордов и льдинок.

Досада кольнула сердце. Она так надеялась, что Воислав не станет тащить чужачку к ним под бок. Жаль, ошиблась.

– Ты не в себе, княжич, – из груди вырвался тяжёлый вздох. – Отоспись и подумай. Позже потолкуем.

Она торопливо вышла за порог и хотела было направиться к себе, но у лестницы поймала Лихобора. Неужто подслушивал, да ещё и сам? Нет уж, лучше не расспрашивать, не заговаривать вовсе. Сольвейд нарочито медленно и величаво прошла мимо, стараясь изо всех сил скрыть волнение.

– А ведь я предупрежда-ал, – бросили ей в спину.

Она завернула за угол и полетела. Замелькали резные кружева, лучины, окошки – и соколы. Опять! Как же они ей надоели! Один другого краше! То улетают, чтобы предать, то кружат и хищно улыбаются, надеясь, что она оступится и опозорит себя.

Сольвейд вбежала в свою светлицу и рухнула на мягкую постель. Из глаз полились горькие слёзы – отчаяния, потерянности, тоски по родному краю и боли от предательства. Пусть она не любила мужа, но уважала его и его дом. Уважала, хотя терем душил её и глубоко внутри тлело презрение. Люди здесь ели и пили то, что добывали им другие, пользуясь правом сильного, но была ли в них самих сила? Кровь – не водица, а всё ж вымывалась быстро, если судить по боярам и упитанным купчихам. Эти крысы затерялись меж гридей и витязей, надеясь, что никто не заметит, сколь трусливы и мелочны их души.

Ни моря, ни ветра, ни воли – только узкие рубахи и уставы, которые нарушали поголовно все. Сольвейд сорвала с волос багряные ленты, разорвала руками золотистый подол и утонула среди покрывал и шкур. Хватит соколов, уж больно сильно слепят золотом, режут перьями, лишают покоя. Довольно!

В ту ночь ей снились ладьи, сражающиеся с морскими волнами, перестуки щитов и копий, нечеловечья рука, что сжимала молот, и волчий вой, что доносился из подземного мира, стелясь по жухлой листве и солёным волнам.

На пиру он чувствовал себя чужим. Гридница виделась ему с двух сторон: на первой лился хмель, золотилась радость, улыбались девки и молодцы, пахло пирогами, репой, похлёбкой и ягодами, а на другой рыдали, стонали души, заточённые в этих стенах. Те, что заплатили жизнями за этот пир, за те же пироги и скомороший смех.

Не зря над потолком нависали две плачущие старухи. Их слёзы лились прямиком в кубки, орошали румяный хлеб, светились на людских щеках и рубахах, подобно дорогим каменьям.

До безумия хотелось пить. Воислав вливал в пересохшее горло мёд и вино вперемешку. Жаль, не было речной воды – не той, что подносят в чашах, а той, которую черпаешь ладонями, вылавливаешь капли из-под бурных волн и набираешь побольше, чтобы проглотить, а затем подставить лицо ветру.

С горечью вернулся он в гридницу и увидел, что заместо человеческих лиц теперь – звериные. Они жадно рвали печёную свинину и курятину, расхватывали пироги, миски с похлёбками и пытались проглотить как можно больше. В какой-то миг Воислав протянул руку к репе – и увидел заместо её кусков чьи-то кишки. Они сжимались и разжимались с чавканьем, брызгали кровью и чёрной гнилью на полотно. Он прикрыл ладонью губы, стараясь сдержать тошноту. Горечь прокатилась по горлу.

– Княжич, – голос Сольвейд донёсся сквозь густой туман, – о чём ты думаешь?

Сказать ей или не стоит? Вряд ли поймёт. Она не была на войне, не переживала те же муки, что и он. Её плечи хрупки, а в очах навсегда застыло льдистое море. Помнится, Воиславу говорили, будто у конунгов ратное дело знают все, и дети и женщины – тоже. Дикость! В княжестве подобное не стерпели бы.

Воислав ответил ей, а затем хотел было поднять кубок, только рука дрогнула. С краёв стола текла кровь. Кап-кап – и прямо на верхние рубахи, пояса, сапоги. Явились Карна и Желя, закружили над головами пирующих, шепча:

– Ты говоришь с ними на нашем языке. Не удивляйся, что не слышат.

Дальше его разум померк. Воислав чувствовал холодную сильную руку, скрипучие ступени, слышал тихий перестук шагов и шуршанье верхней рубахи. Издалека опять донёсся голос жены, осуждающий и морозный. Говорила Сольвейд о войне и Горяне, о страстях, без которых не прожить-то толком, грозила чем-то.

Вырвавшись из молочного марева, он оказался в своей светлице. Старая добрая лавка, мягкая постель – и Сольвейд, прекрасная даже в гневе. Правда, Воислав был сыт ею по самое горло. Её, этой северной невесты, а ныне – странной жены, не было рядом в тяжёлые мгновения, она не спасала ему жизнь, не перевязывала раны, не пела ночами, чтобы прогнать кошмары и привлечь удачу. А Горяна – была. Там, в шатре, Воислав ощущал пламенную пляску, всю страсть жизни и быстрые перестуки девичьего сердца. Там огонь бросался на шкуры и захватывал их тела, кружа в хмельной воле и радости, срывал с него соколиные перья, шитые другой, – и так тепло становилось в рёбрах!

Сольвейд этого не понять. Она скроена сплошь из заветов, обещаний и покоя.

Обиженная, она наконец выплыла ладьёй из светлицы, оставив после себя запахи моря, хвои и подступающей зимы. Да… ей не понять, отчего Воислав искал других объятий. В каждом её движении сквозили гордость и величие. Она не позволяла себе тонуть в страсти даже в самые слабые мгновения. Впрочем, он не станет оскорблять жену и класть в свою постель полюбовницу. Нет-нет, Воислав в этом был твёрд. Если Горяна жива, то станет второй женой, и никак не меньше. Она заслужила это. А ещё рядом с ней спокойнее. Горяна наверняка сможет избавить его от этого морока, и вместе они научатся снова смотреть на мясо без отвращения.

Воислав потёр виски и глянул на стену. Меж брёвнами мелькнули гнилые кости. Ах, да сколько можно?! Он уже понял, что за каждой монетой, за камушком или полоской дорогой ткани таится чужая погибель. Зачем боги мучают его и постоянно показывают это? Пришлось отвернуться. Рубиновый пояс сполз на пол змеёй и замер. Туда же полетела рубаха. От золота, сокольих крыльев и багрянца его выворачивало.

Вот оно,