Горицвет - Диана Чайковская

Весть разнеслась с ночи, как только прибыл Лыко Одноглазый с таинственным гостем. Через треть лучины добрые люди выяснили, что гостей было двое, и одна из них – ведьма, спасшая жизнь княжичу.

Единственное, что немного согревало окаменелый дух Сольвейд – безумие Воислава. Он был не в себе, а это его оправдывало на какую-то каплю. Хотелось верить, что он не стал бы бросаться в чужие объятия, не будь за его плечами тягот похода.

Ха! Как будто ей было легко спасаться от Лихобора! Воислав будто и не видел, что тот осыпает его жену дарами и пытается подкараулить у лестницы, чтобы подать руку. До чего дикий, непристойный жест! Отзовись – и запишут в полюбовницы.

– Сокольи рубахи отправь в подклет, – наказала Сольвейд чернавке. – Пусть послужат тем, кому нужнее.

– Как прикажешь, княжна, – та больше не пыталась спорить. И правильно.

Себе она оставила оттенки моря, гор и лесов. Этой зимой Сольвейд расцветёт синевой и смарагдами. От червонного и золотого выворачивало, особенно после прошедшей ночи – кошмарной, тревожной. Неудивительно, что именно ею заканчивалась осень и наступала зима, которой так боялись в княжестве.

– Мне жаль. – Лихобор встал рядом. С его рубахи тоже сползло золото, сменившись серебром и звёздным небом. В синем шитье он смотрелся чуждо и неясно, будто прибывший из-за моря гость. – Я разделяю твою ярость, княжна.

– Разделяешь? – прошипела Сольвейд. – Откуда тебе знать о ней? Тебя не обливали позором и не заставляли мириться с несправедливостью.

– Женщина, которая пришлась мне по сердцу, стала женой моего брата, – его голос был удивительно спокойным. Словно речь шла вообще не о нём. – Она не приняла меня. А недавно от меня отвернулся отец. Соколиное Око, тот, кто твердил мне, что превыше всего победы, встретил проигравшего с почестями и идёт у него на поводу. – Лицо Лихобора исказилось от отвращения.

– Грустно, – Сольвейд печально улыбнулась.

Лихобор шагнул к ней и раскинул руки, желая то ли обнять, то ли притянуть к себе. Угроза кольнула сердце. Сольвейд повела рукавом и достала из-под рубахи короткий нож. Лезвие взвилось меж ней и Лихобором, проводя невидимую, но ощутимую грань.

– Как бы там ни было, ты мне не муж, – её голос обдал холодом, – потому касаться себя не позволю.

Он отступил на локоть. Страсть исчезла, уступив место отчаянию. Неужели Лихобор наконец-то понял? Столько раз Сольвейд пыталась донести до него, что не откажется от мужа, и вечно натыкалась на наглую ухмылку, мол, поживём-поглядим.

– Потому в моих очах ты и прекрасна. – Тряхнув прядями, он посмотрел на небо. Кони пресветлого Хорса бежали в безоблачной вышине и не думали замедляться. – Всегда прекрасна.

– Спасибо за добрые слова, – ответила Сольвейд. – Я запомню их.

Лучшее, что она могла теперь сделать – оставить Лихобора наедине с его думами и мечтами. Сольвейд развернулась и торопливо зашагала подальше от гульбища. Слухи и косые взгляды подстерегали её на каждом шагу. Старухи смотрели с жалостью, отчего становилось ещё гаже.

Правду сказал Лихобор: она красива, статна и богата. Неужели не найдёт способ защитить себя от позора? О, целых два! На пир Одина или Перуна Сольвейд не торопилась, потому склонялась ко второму – северному ветру, что унесёт её прочь из княжества.

Она вернулась в светлицу и схватила писало. Прежде чем сбегать, стоило позаботиться о черни, которая жила благодаря ей. Череда писем наверняка поможет: первое – князю Яро, второе – его жене, третье – Лихобору. Последний – какая дикость! – стал похож на Воислава. То же отчаяние, та же усталость и… Боги, он всё же научился уважать чужую волю!

«Оружие кого угодно научит, – мысленно хмыкнула Сольвейд. – Если бы не нож, кто знает, как далеко он бы зашёл».

Время бежало незаметно. Хорс завершил дневное путешествие, померкли лучи Даждьбога. Тогда и она закончила выводить буквы, растянулась на лавке. В тереме снова поднялся шум. Наверное, готовились к вечернему пиру. Выглядывать за порог желания не было – непременно поймает чей-то взгляд.

В дверь настойчиво постучали.

– Кого к вечеру боги принесли? – устало спросила Сольвейд.

– Княжна! – Чернавка низко поклонилась, заперла за собой дверь и прокралась к середине светлицы так, будто что-то прятала под подолом. – Вести дикие, вести страшные!

Она настороженно следила за поступью, неровной, тревожной. Чернавка сделала два круга, затем пробежалась взглядом по Сольвейд и, наконец, выдала:

– Ох, что с родом боги делают! Княжна-княжна! Лихобор наш брата на бой вызвал.

Дрожь прокатилась по телу, кровь прилила к щекам.

– Как это – на бой? – Она постаралась выдать толику любопытства, всего чуть-чуть.

– А так! – Чернавка принялась кусать губы. – Ворвался к нему, шум поднял страшный, тако-ое сказал!

– Ну, ты уж всё рассказывай, – мрачно велела Сольвейд. – Будешь молчать – без тебя узнаю. У терема ушей – что на собаке вшей.

Эту поговорку она, кажется, услышала от одной пугливой боярышни и запомнила. Правда, подобные речи плохо ложились на язык.

– Ох, чего ты! – вскинулась чернавка и перешла на шёпот: – Дело было так… Ворвался Лихобор к Воиславу, молвил, мол, вызываю тебя, брате, на бой за капищем, и пусть боги рассудят, кто прав. Младший аж побледнел! Хотел было расспросить – а того уже и след простыл.

Сольвейд слегка улыбнулась. Вот уж не ждала! Что ж, пусть так. Чернавка встала в углу, меча в неё любопытные взгляды. Догадывалась о причине, как и весь терем.

– Вот что, – задумчиво начала Сольвейд, – накажи истопить для меня баню. Давно не мылась.

– Хорошо, княжна! – Та поклонилась и выбежала. – Я мигом!

Вот и спровадила. Пусть занимается делом, а не слухи разносит. Сольвейд сменила рубаху на тёмно-синюю, с жемчужинами и звёздами, и выскользнула следом.

В тереме дым стоял коромыслом. Боярышни обеспокоенно шептались, то и дело подзывая чернавок, стражники тоже переговаривались, а в подклети слышался бег. Сольвейд спустилась ко двору – там размахивали деревянными мечами мальчишки, а поодаль стоял Лихобор со своей дружиной.

Он мельком посмотрел на неё, кивнул и отвернулся. Ничего не изменилось – только чужая тень пополам рассекла его лицо. Тень тяжёлой, изнуряющей борьбы, которая вылилась наружу и захватила Воислава.

Сольвейд устало вздохнула. Зря радовалась. Он ведь не только защищает, но и желает избавиться от родного брата. Тогда не придётся целую жизнь бороться – ни за милость князя, ни за её сердце. Оставшись без мужа, она либо отправится на север, либо снова разует кого[18].

«Победителю, значит, всё».

С этой злой мыслью Сольвейд развернулась и