Горицвет - Диана Чайковская

пошла дальше – к конюшне, где дышалось свободнее. Спину жгли злые, завистливые взгляды. Ещё бы! Два княжича дерутся за какую-то дочь конунга! Вот только она не желала быть даром победителю, украшением, самоцветом, который стоит беречь и держать подальше от опасностей.

О, проклятье! Лихобор ведь действительно любил её, только по-своему. И Воислава он обвинял в нелюбви, в невозможности понять это чувство. Но кто из них двоих уважал Сольвейд и видел в ней не дорогую вещь из-за моря? Кто считался с её словом? Да никто! Не сыщется в целом княжестве такого человека.

Вечер подступал к порогу. Хорс совсем спрятался, утонув в подземной реке. Явилась Морана. Её слуги наслали иней на землю, выморозили траву и сухую листву. Потоптавшись, Сольвейд приметила себе белоснежную кобылицу и направилась назад.

Придётся ей выплетать буквы ещё раз, по-новому. Объяснить Лихобору мягче или сказать как есть? Ай, лишь бы понял! Такой может и вдогонку броситься, и убить ненароком в пылу страсти.

Сольвейд потёрла переносицу и рыкнула. Сколько хлопот, сколько шума! А всё оттого, что оба не сдержали пыл: один разделил постель с ведьмой и пожелал сделать её женой, а другой сошёл с ума от страсти. А ей придётся занять место девы-красы и выдавливать довольную улыбку до тех пор, пока не закончится бой.

Всё внутри противится, да куда деваться!

Разгул нечисти

– Ещё раз. Твёрд ли ты в своём желании, брате? – Лихобор нависал над ним соколом. Ни дать ни взять – достойный сын князя. Не то что он.

– Да, – повторил Воислав. – Отец дал добро.

– Так знай, – он прищурился, – я не даю! – и обнажил меч.

Воислав замер, отказываясь верить в это. Нет, Лихобор не станет нападать в светлице. Это было бы плевком в сторону отца и всего рода.

– Завтра за капищем! – грозный крик разнёсся далеко за пределы светлицы. Его услышали в подклети, в гриднице, на ступенях. – Пусть боги рассудят, кто прав, а кто виновен! – Лихобор плюнул и ушёл, грохоча мечом.

Воислав сполз на лавку. Жаль, не вышло решить вопрос миром. Брат давно косился на его жену, да и милость отца делить не желал. А тут – услышал про Горяну и взбеленился. Вот ведь буйная голова.

Не прошло и пол-лучины, как дверь скрипнула и рядом села мать. Воислав приподнялся, чтобы поклониться ей – и тут неведомая сила вырвала из него всю горечь разом, сломила волю, заставив рухнуть на колени и прижаться лицом к её подолу. Из груди вырвался плач вперемешку со стонами. А мать гладила его по голове, перебирала кудри, сглатывая ком за комом. Наверное, ей тоже нестерпимо жилось среди этих ползучих гадов, худших родов княжества, что вырвались вперёд благодаря жестокости и лжи.

– Ты не представляешь, скольких я погубил, – его голос утонул в багряном подоле. Воислав затерялся среди золотистых листьев и огня, не пекучего, не обжигающего, а тёплого, материнского. – Они приходят за мной каждую ночь.

– Не стоило, – охнула она. – С таким широким сердцем в походы не идут.

Стукнулись каменья, в которых переливалось солнце. Воислав приподнял голову и увидел, как мать сняла с шеи нитку бусин и бросила на пол, туда же полетели остальные украшения – все, кроме круглых заушниц-солнышек.

– Тяжело с ними, – хрипло произнесла она. – Теперь ты знаешь, чем приходится платить.

– Не хочу, – он согнулся ещё сильнее, позволяя усталости окутать разум. – Но мне никто не даст выбора, верно?

– За тобой стоит род, и ты не можешь предать его. – Мать провела рукой по его щеке, потрепала легонько и выпрямилась. – Я не желаю, чтобы мои сыны убивали друг друга.

– Я тоже, – выдохнул Воислав. – Будь моя воля, я бы оставил всё как есть.

– Не заноси меч над головой брата, – продолжала она. – Лихобору я скажу то же самое. Если случится так, что один из вас убьёт другого, – её голос стал совсем глухим, – моё сердце не выдержит, понимаешь?

– Не меня тебе нужно уговаривать, – буркнул он. – Как будто на моей шее болтается мало смертей!

Воислав привстал и отошёл. Мать тоже величаво поднялась и, поравнявшись с ним, молча покинула светлицу. Кажется, она не до конца понимала его мучения – слишком была далека. Да, ей пришлось выносить и родить их обоих, только вот почти сразу и Лихобора, и его отдали нянюшкам. А сама она продолжила сиять рядом с отцом, встречать и провожать гостей. Наводить порядок в тереме и следить, чтобы чернь не воровала, а домашние духи не проказничали. И всё же она пришла. Даже больше – сдёрнула каменья, а после и не посмотрела в их сторону.

Воислав схватил нитку и уловил едва слышный запах пылающей древесины и хвои – тот, что извечно вился вокруг матери. Бусы то золотились, то багровели, словно солнечные слуги целовали их по очереди. Рядом с ними сияло очелье, благословлённое пламенем Мокоши. Он помнил: мать сама попросила волхва сделать из него хороший оберег. Она надевала его в трудные времена: когда отец шёл в поход, когда земли терзала засуха и когда Лихобор впервые поднял меч в бою. Озаряло ли это очелье её лоб, когда Воислав отправлялся из Житнего Града? Скорее всего.

Объятья матери, её запах, украшения… О, как же полегчало на душе! Волна боли схлынула, растворилась в багряном подоле. Воислав коснулся губами очелья и улыбнулся. Его род был рядом с ним. Чуры вертелись за плечами и присматривали вместе с другими теремными духами. Хотя, наверное, они презирали его душу. От их очей было не скрыться даже в самом затаённом углу. Воислав и не пытался – не видел смысла, да и не одного его прокляли – на каждом Смолеродном лежала ужасная ноша. Страшнее, чем степняки или нави на изнанке мира.

Ноша эта – слёзы Карны и Жели, кости в стенах и жестокие решения.

Ноша эта – его бессилие, неспособность ни держать меч в руках, ни приносить землям славу иначе.

Из-за неё Воислав потерял покой и сон, потому отчаянно нуждался в Горяне.

Над головой снова раздались стенания. В окна постучался вой на пару с плачем, что ливнем пронзил столицу. Серое одеяло окутало её. Богини, взявшись за руки, кружили по воздуху, а за ними хвостом неслись беды. Воислав протянул ладонь – прохладная вода потекла по коже и намочила рукав. Он поднёс ко рту, попробовал:

– Солёная…

Карна и Желя взвились над крышей и полетели