Горицвет - Диана Чайковская

идёт на бой с братом. Когда-то в детстве он касался железа и рукояти меча с похожими чувствами: трепетом и неверием. Где он и где – суровые витязи в шрамах, размахивающие кистенями.

– Вот твоя доля, сыне наш, – говорили нянюшки. – Будешь сечь вражьи головы и приносить победы.

Как же они ошибались! На пути к капищу лежали чужие внутренности. Попадались и целые мёртвые: половина тела ушла под землю, половина – чернела под листьями. Воислав приблизился, глянул и скривился.

– Чего там, княжич? – спросил его Лыко. – Гриб какой, а?

– Гриб, – мрачно произнёс он. – Поганка.

Ни волчьи братья, ни стражники не видели, сколько крови уходило в землю каждый день. Наверное, Воислав повредил очи на войне, оттого ему и приоткрывалась изнанка.

Что-то хрустнуло под сапогом. Он наклонился и разглядел полуразвалившийся череп с двумя дырами. Вот где пряталась настоящая доля. Ни скарбов, ни ларей, ни чистых полотен – всё останется здесь, а с собой удастся забрать разве что рубаху да кафтан. Не станет же Морана-Смерть принимать его голым. От нянюшек Воислав знал: эта старуха не любит сокровищ и каменьев. В роду ходили слухи, будто она сдёрнула бусы и обручи с прошлой княгини – за то, что та посмела явиться перед ней в багряно-золотом сиянии. Сдёрнула, бросила в Смородину-реку и сказала: «Вон где всё ваше, кроме духа».

А как заговорит Воислав, если Морана призовёт его к себе? Вряд ли он заслужил Перунового Ирья и вечного пира.

Колени подкосились перед кумирами. Волхвы отошли, оставив его наедине с богами. Все слова вылетели из головы. Пылали костры, сурово глядели деревянные лица, не желая никого щадить. Ему стоило поклониться низко каждому, но Воислав так и сидел со свешенной к земле головой, с тяжёлой душой.

Лихобор наверняка попытается убить его, а он… не сможет. Да, священный бой, честный, благословлённый богами – но разве жизнь людская не ценнее? Зачем вообще боги задумали решать все споры мечом? Неужели они не могли поговорить как братья? Ай, нет, Лихобор не стал бы его слушать! И теперь не станет.

– Ради очей ясной госпожи и помереть не страшно, – Воислав горько усмехнулся и поднял взгляд на Перуна. – Не из-за тебя голову складываю, ты уж прости.

– Ты ему и не принадлежишь, – по капищу прокатился старушечий шёпот.

Воислав встал на ноги и обернулся. Рядом с кумиром Мораны стояли две старухи, только уже без повязок. Странное дело: у каждой правое око было чёрным, а левое – белым, затянутым пеленой.

– Вы исцелились? – невольно всколыхнулось любопытство.

– Мы и не хворали, – хмыкнули оба голоса. – Ты видишь то, что желаешь видеть. В этот день тебе открылось чуть больше.

– Я погибну, – он тяжело вздохнул. – Много боли будет?

– Не больше, чем было, – они прижались к кумиру и растворились к тенях. – Ступай, княжич, облегчи душу. Она ведь давно тянется к серпу госпожи.

С сердца свалился камень. Он умрёт спокойно и тихо. Хуже было б вернуться в терем и тонуть в кровавом болоте, зная, что ты не можешь ничего изменить.

– Благодарствую, – ответил Воислав. – Я непременно приду к вашей госпоже, – и направился за пределы капища.

Лихобор уже ждал – в прочных доспехах, с мечом, на рукояти которого притаился сокол. На лице ни сожаления, ни улыбки – сплошь холод. Воислав огляделся: поодаль от них стояли стражники, среди них затесались волчьи братья, а ещё – Сольвейд. Ох, куда же без неё? Он ведь так и не поговорил с ней толком, не объяснился. Жаль.

– Ну хватит! – Лихобор обнажил меч. Звякнуло железо, загудели витязи, переговариваясь.

Воислав тоже поднял оружие, готовый отбиваться. Нападать не хотелось – брат всё-таки. Лихобор думал иначе. Тяжёлый удар пришёлся на меч. Воислав поморщился, но выдержал. Миг, другой, третий – и расцепились, отпрянув друг от друга.

Лихобор описал полукруг, хищно наблюдая за ним. Искал слабое место или выжидал? Воислав повторял, не желая попадаться в ловушку. Ещё удар – и снова на меч. Неожиданно что-то кольнуло в правый бок. Нож. Хитро! Пришлось уклониться и снова отступить.

У него тоже был припрятан засапожник, да не достать. Нагнётся – откроется, а Лихобору лишь того и надо. Воислав выставил перед собой меч. Они закружились, вздымая листья и пыль. Удары сыпались один за другим, он едва успевал отбиваться.

На девятый, кажется, раз он снова это почувствовал – жалящий удар ножа. Теперь клинок впился в руку. Вспышка боли – и Воислав упал на одно колено, чудом не выпустив меч. Лихобор зло улыбнулся и отступил, давая ему время прийти в себя.

Рука онемела, следом и плечо. Боль выжигала кровь, в очах всё плыло. Мир колыхался. Воислав чувствовал, как трепещет полотно, приоткрывая изнанку. Что там, что хотят ему показать богини?..

– Хватит-хватит, сердце моё, – лезвие впилось в спину. Косое, напоминающее… серп. – Вдоволь намучился. Отпусти себя, позволь душе отдохнуть от тягот жизни.

Врали нянюшки. Не было у неё ни седых волос, ни изуродованного морщинами лица. Кудрявые смольные волосы колыхались на ветру, а шёлковые рукава напоминали звёздную синеву. Тёмную, спокойную, лишённую жара и страстей.

Воислав не понял, как голова его оказалась на её коленях. Попытался вспомнить – и ничего, только всполохи боли. Его ранили в руку? Но разве это смертельно?

Да – если лезвие заговорили или отравили. О Лихобор, за что?! Не выбрали его братья-волки – а тоже оказался способен на хитрости.

– Довольно, княжич, – Морана склонилась над ним. Её бледное лицо и впрямь напоминало луну, скорее даже её части: щёки – как убывающая и нарастающая, а лёгкая улыбка – серп. – Засыпай.

Он не сразу осознал, что лежит в телеге. Приподнял голову – увидел и брёвна, и волков, что перебирали лапами небесное покрывало и несли их вдаль. Выходит, он умер перед ночью Великого лова? Или после? Ай, всё сплелось!

Чем выше, тем холоднее и тише. Память обволакивал туман – тёплый, мягкий, словно одеяло и ворохи медвежьих шкур.

– Куда мне теперь? – обречённо выдохнул Воислав. – Мой бог не примет меня таким. Он не жалует проигравших.

– Перун никогда не стоял за тобой, – Морана ласково провела рукой по его щеке. – Лишь мы с волчьим богом.

Выходит, он всю жизнь молился не тем? Как же ужасно!

Эти слова лезвием прошлись по сердцу и вспороли его, выпустив наружу слёзы и боль. Воислав позволил себе расплакаться – гулко, так, чтобы его слышали отовсюду. Бояться уже нечего, тут не осудят.

Он заливал подол верхней рубахи, а Морана гладила его. Как же она