Горицвет - Диана Чайковская

– Что, славно быть тенью? Хочешь остаться?

Многоголосье ножом прошлось по голове. Он поёжился, застонал. Багровые глаза следили за ними по-волчьи – хищно, жадно. Вглядишься – и сразу вспомнишь старые слухи о голодающей по осени нечисти.

Зловещий туман подползал к ним, затягивая кочки и гнилую топь. Андруш сжал ладонь Горяны и повертелся, ища нужную тропку. В спину дунул ветер, словно подсказывая.

– Господи помилуй! – Он очертил крест напротив груди и поспешил вперёд.

Марево расстелилось перед ними удивительным ковром. Если присмотреться, то мелькали в нём пёстрые воспоминания: нещадно бились витязи с ханским войском, гремела степь, стонала земля от пролитой крови, пылали реки и леса в иномирье, шли люди прямиком в огонь, по своей воле и по чужой. Волна сожаления прокатилась по душе Андруша: а что, если он мог изменить это? Спасти хоть кого-то?..

– Идём! – одёрнула его Горяна. – Остановишься – сожрёт.

Костры растворились в молочном сиянии. Сквозь него прорезались другие воспоминания – о Церкви, что принимала имперских послов. Андруш иной раз засматривался на красавиц, плясавших во время трапезы, а после ноги всегда приводили его к кресту и плети. С тех пор он хорошо запомнил: краса и улыбки женщин – это боль, ложь, хитросплетения дорог, в конце которых – несчастья.

Хотя не Андрушу о том судить. Его-то дорога привела к избе, что торчала у края болота, увешанная снежными нитками и всевозможной пряжей – потоньше, потолще, постарее, поновее. Помнится, им приходилось бывать здесь – мельком, со стороны изнанки.

У порога сидела ведьма. Серое лицо, седые косицы, глаза… страшные. Один – затянутый пеленой-бельмом, второй – чёрный, будто Смерть поцеловала. Не плескалось в нём ни худа, ни добра – ничего, пустошь. Рубаха её истрепалась, кое-где разошлись швы и проступили дыры. Менять, видать, она её не собиралась.

– Ну, здорова будь, Горянка! – Она приоткрыла рот. Речь долетела с запозданием: сперва побарахталась в мареве, колыхнула изнанку.

А Горяна побледнела пуще прежнего, схватилась за оберег и стала плести, шепча:

– Стоит дуб-верторуб, а на дубу том сидит птица-верторица, зубы кабаньи, в кору воткнутые, считает: раз – то вода рассветная, что из-за пазухи Хорса достали…

Отовсюду раздался волчий лай. Шестилапые твари появились – и застыли поодаль, клацая зубами. Вокруг них светились сетки – чужое колдовство. Стало быть, не подвёл волхв, по совести поступил.

– …два – то вода солнечная, что Даждьбог дал, – а Горяна словно перестала владеть собой. Потемнели её очи, вокруг тела заплясали серебристые огоньки.

Андруш не сразу понял, что к ней в руку слетаются нити. Оседают на пальцах и чуть ли сами не ложатся в оберег, создавая крепкие узелки. Андрушу стало не по себе, будто одни бесы вились вокруг и тянули лапы, заманивая его в чёртову пасть.

– …три – то вода ночная, над которой Морана-Смерть провела рукой. Так и я проведу серпом, отсеку безумную Айнэ от прядения, от ткачества, от живых и мёртвых. Останется ей только изба-логово да краюха хлеба напоследок. – Узелок к узелку, закат к рассвету, ночь ко дню. Горяна пряла узор, от которого голова шла кругом.

А старуха глядела единственным глазом, прищурившись, да шептала что-то себе под нос. Сгустился воздух, пахнуло сыростью и прелой листвой. Кровь в ушах зашумела так, что Андруш поморщился. До чего сильна ворожба бесовская! Чуял он: пытаются старушечьи руки исход переломить, да нет в них прежней мощи. Взяли своё долгие зимы.

К волчьей песни добавился вой мар и болотниц. Худо им становилось, не нравилось, что Яр перестраивался, а власть над ним перекатывалась с плеч старой ведьмы на плечи молодой. Не нравилось это и Андрушу, но Горяна решила заплатить любую цену, а после сторговаться со своими богами по-иному.

На губах её выступили алые капли, руки задрожали. Вот ведь девка! Ей бы к Христу обратиться, верой праведной защититься – а она сплёвывает кровь наземь и продолжает переплетать узор, зовя и ветер, и нечисть, и травы, и деревья – всё живое и неживое, что вокруг Яра обитает.

– Встану, благословлясь, пойду, перекрестясь. – Его голос разнёсся по топи громом. – Из двери в двери, из ворота в ворота, выйду… – Перед глазами предстал костёр. Шли чужие войска на погибель, оставляя за собой пепелища, матери бросали в огонь детей, жёны – мужей. Страшное дело! Андруш, собравшись с силами, продолжил: – …к храму да пескам златым, а в песках тех стоит пресветлый ангел и говорит: «Прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!»

Он нарочно вплёл псалом в христианский заговор. Знал: от такого любая нечисть ослабнет, будь то зверьё или ведьма. Его слова золотистой пряжей легли на оберег.

Горяна выткала и их, схватив вылетевшие из его груди узелки. Затрещала земля под ногами, закачались кочки из стороны в сторону, забулькало болото, из-за леса выглянули перепуганные мавки. Страшась колдовства, они прятались за деревьями. Удивительное дело: Андруш чувствовал, как быстро стучат их сердца!

А Горяна плела, не зная усталости. Словно одержимая, хваталась за нити – багряные, белые, янтарные, болотные, землистые… Косы колыхались на ветру, на пальцах выступила кровь: так спешно ворожила, что укололась! А может, решила подкрепить ворожбу, тут не угадаешь.

Айнэ-пряха усмехнулась и выудила из-за изъеденного молью пояса старый кривой серп с рубцами на лезвии. Она вскинула руку, собираясь разрубить нити – как вдруг золото пробежало по заговорённому железу, ковырнуло сердцевину. Андруш ощутил дуновение зимнего ветра, на плечи упали снежинки. Чужая ладонь потянулась к серпу пряхи, коснулась его – и раскалённый янтарь вырвался наружу. Разлетелось лезвие на звонких птиц, на светляков, на песчинки, напоминавшие о дивных часах, которые император подарил Церкви когда-то давно.

Вскрикнула Айнэ-пряха. А через миг на лице её проступили понимание и тоска. Она с грустью посмотрела на Горяну, и Андруш неожиданно уловил: старая ведьма вспоминала себя. Как была такой же молодой и резвой, как плела узелок к узелку, как надеялась изменить мир к лучшему и прятала то желание за грубостью и жестокостью – а после нескольких поражений сдалась.

– Верно думаешь. – Хитрый взгляд змеем скользнул по нему. – Знаешь, что будет дальше? А я тебе скажу. – На губах проступила усмешка. – Никакого покоя на этих землях, никакого купанья в солнце и злате! Будет время безвременья – лихое, мрачное, выпивающее соки из всего живого. И продлится оно до тех пор, пока враги не объединятся, пока сыновья богов не перестанут резать друг друга и пока не смолкнет Див, что