Горицвет - Диана Чайковская

Её слова эхом разнеслись по Враньему Яру, покрутились в воздухе – и начали медленно таять, как таяла сама Айнэ-пряха. Она склонилась к земле и позволила Горяне доплести узор до конца – до узелка, что в скором времени принесёт ей смерть от простой старушечьей слабости и недостатка колдовства.

Андруш успел перекреститься и отсчитать три мига, прежде чем они вернулись в круг. Завершённый оберег переливался белым и золотым. Среди узелков замерла клюква, болота, чаща, редкие избы и, конечно, дом пряхи – покосившийся, с разрушенной крышей и холодом внутри.

– Кажется, всё, – устало сказал Андруш и уселся на землю.

– Всё, – выдохнула Горяна и облизнула пересохшие губы.

Луна, отгуляв своё, отправилась за пределы небесного края. Гас иней среди иссохших травинок и облетевших листьев. Первые лучи осторожно подползали к земле – и никогда, никогда доселе это солнце не казалось Андрушу таким сияющим, великолепным и тёплым. До жути хотелось раскинуть руки и обнять его, а затем поделиться радостью с каждым встречным.

Синие волны с громом впивались в песок и камень, разбиваясь множеством капель и пеной. Как странно: со стороны княжества они жгли холодом, а цвет их напоминал сплетение ясного неба и тёмной ночи. Со стороны севера они переливались льдистым и зелёным.

Сольвейд провела ладонью по водной глади и тепло улыбнулась: скоро, совсем скоро в путь. На дне ладьи уже лежали дары для русалок и морского владыки – чтобы не утопил. Она не поскупилась и сама добавила кваса, молока и яиц. Должно помочь.

Прохладный ветер ласкал волосы, касался губ и щёк, словно целуя. Получше любого мужа будет! Вот она – настоящая любовь, та, от которой пробирало и хотелось кричать, чтобы услышал весь мир. Да, ей пришлось надеть простецкую рубаху и порты, забыть про заушницы, очелья и обручья. Зато как трепетало сердце, как разрывалось от радости, чувствуя волю и вольную жизнь!

Сольвейд прошлась взглядом по пригорку, из-под которого торчали ряды елей. За этим редким леском прятался город, а там и до большака было недалеко. А где большак, там и княжество, и Житний Град. Покинутая жизнь. Горечь с мёдом или мёд, отдающий горечью, а всё же будет она временами вспоминать всё это и улыбаться.

Над острыми кронами кружили две тени. Поначалу Сольвейд приняла их за птиц, а после присмотрелась и увидела: старухи! В лохмотьях, с обмотанными тряпьём лицами, такие гадкие, что аж пробирало. Наверное, то были вёльвы. Как в северных краях, только пострашнее. Они то плакали, то хохотали, вздымаясь всё выше и выше, пока совсем не растаяли среди пушистых облаков.

Что это было? Знак? Подсказка? А может, чужое колдовство? Кто там разберёт! Сердце сжалось: ничего хорошего это не сулило, особенно княжеству. Сольвейд-то уплывёт подальше, а вот люди и земли останутся. И эти две непременно вернутся.

Стоит ли предупреждать князя Яро? Ай, не поймёт, подумает – сбежала и теперь грозится вернуться с войском. Нет-нет-нет, они и без Сольвейд разберутся, всё-таки витязей там полно, какая-никакая защита есть, лишь бы ум ещё был вдобавок.

Она хмыкнула, вспомнив о Лихоборе. Оставалось надеяться, что он наберётся мудрости, когда придёт время занять место князя, иначе люд обречён на печаль и бедность.

К слову, о нём. Сольвейд поправила удивительно лёгкую косу и достала из-за пазухи берестяную грамоту. Багрового сокола на печати она надломала давно – ещё полседмицы назад, когда встретила уставшего витязя, который загнал двух лошадей, чтобы добраться поскорее.

– Это прощание, – сказал он, – вместе с прощением.

– Есть за что? – задумчиво спросила Сольвейд.

– Ты сбежала и предала нас, – его взгляд стал колючим, – но князь прощает тебя и дарит свободу.

Только письмо было не от него. Она это знала, потому никак не решалась развернуть. Чего боялась? Что захочет вернуться? Что Лихобор опутает её страстью, уговорит уж как-нибудь? Да ведь посланник ясно сказал: отпустили. Назад не примут.

Устав от сомнений и страхов, Сольвейд присела прямиком на валун – как в далёком детстве – и прошлась взглядом по кривым строкам:

«Удивительными бывают вещи – и люди, над которыми нет власти.

Я перевязал твою рану мечом, а ты опрокинула палящую миску с горечью на мою. До чего жестоко, Сольвэйдо! А ведь я мог бы дать тебе больше, чем мой брат. Не обидел бы ничем, не стал бы пренебрегать и не привёл бы в дом второй жены.

Что ж, если ты решила остаться заложницей льдов и фьордов – так тому и быть. Я отговорил наше великое и светлое Соколиное Око посылать погоню. Но ты должна знать: если когда-нибудь захочешь вернуться в терем, приходи ко мне. Спустя месяцы или годы – неважно, сколько времени пройдёт. Тебя примут, перед тобой распахнут ворота даже в самый чёрный и страшный миг.

Возвращайся, если захочешь. Я буду смотреть на золото, что пляшет в твоих волосах, и ждать.

Брат твоего мужа, Лихобор Смолеродный».

Значит, они теперь пишут иначе, по-новому. Сольвейд поджала губы: она допустила много ошибок в своём письме – а ведь так желала сделать его безупречным! Что ж, сказанного не воротишь.

Она перечитала строки ещё раз, улыбнулась: ай да Лихобор, ай да удалой молодец! И ей должное отдал, и себя не предал. Хотя подпись намекала, что он переменился хоть немного. Может, и выйдет из него славный князь. Не Соколиное Око, конечно, что-то попроще… Да ну их, этих соколов!

Волны с шипением лизали носки сапог. Ладья покачивалась лебедью. Неподалёку от Сольвейд собирались купцы. Их слуги подсчитывали шкуры, каменья, ткани. Утренний туман сполз с пригорка и улетел вслед за скорбящими вёльвами. Туда же направлялся ветер, что вздымал волосы и низ рубахи. Как же всё-таки легко без звона украшений!

Она провела по середине письма, осторожно лаская строки, – и махнула рукой, выбрасывая берёсту вместе с поломанным соколом в синюю пасть. Пусть русалки ловят да читают, если оно не расползётся за мгновения.

Сольвейд встала с валуна и потянулась, подаваясь навстречу блёклому солнцу. Завтра на этом же берегу будут стоять другие люди: купцы или рыбаки. По берегу растечётся такое же молоко, и какой-нибудь зевака наверняка увидит сквозь него злых духов. А через лучину-другую солнце вынырнет из-за морского края, прогонит марево – и в тот же миг Сольвейд ступит на родную землю, коснётся её губами по давнему обычаю и направится к войску конунга-отца.

Завтра она будет переживать не за склоки в тереме, а