Горицвет - Диана Чайковская

Воислав захлопнул створки и закрыл уши руками, не желая слышать перестука капель. Да, их род виноват, но почему нельзя дать ему хоть немного покоя? Будто мало им внутренних распрей!

– Солёный дождь! Солёный дождь! – покатились крики по двору.

Воислав прикрыл очи и почувствовал, как весь Житний Град тонет в холодном осеннем море. Как волны с боем захлёстывают крыши изб, укреплённые брёвнами хлева и конюшни. Бьют по створкам. А вместе с ними – посланный Стрибогом ветер, что жаждет ворваться внутрь и посеять ещё больше беспорядка.

Когда он пришёл в себя и хотел было подняться, под ногами захлюпало. Воислав ахнул: сапоги тонули в болоте из крови и костей. Пол пропал. Пропали двери. Из липкой жижи выступали гнилые руки, подобно кривым зарослям в топях. Он рванулся прочь, но тщетно. Ветер трепал волосы, солёная вода забиралась под рубаху.

Пахнуло морем и железом. Отчего-то вспомнилась Сольвейд. Что бы она сделала, окажись рядом? Протянула бы корягу или покинула бы Воислава – недостойного воина, неверного мужа? Ай, и о чём он только думает!

– Убивец! Убивец! Убивец! – донеслось со дна, кровь пошла рябью. Многолосье разрывало болото, стараясь добраться до Воислава. – Убивец!

Иссохшие руки заскрипели и потянулись к нему – оплели пояс, плечи, шею. Воислав, кривясь от запаха, всматривался в вязкую жижу. Вырываться не удавалось – мёртвые держали цепко.

По серому небу чёрной лентой пронеслись вороны. Один спустился ниже, сверкнул затуманенным оком и раскрыл клюв:

– Что, княжич, сожалеешь? Сколько душ, сколько родов, сколько скорби и разорений! И своим, и чужим!

Многоголосье сыпалось искрами – и каждая прожигала сердце. Да, Воислав сожалел. О, если бы время можно было повернуть вспять! Брезгливость и желание противиться исчезли разом – лишь горечь сжала грудь. Воислав заплакал и обмяк, покоряясь доле. Пусть мертвецы забирают то, что им нужно.

– Это болото – мой дом, верно? – Он заворожённо посмотрел на густую кровь, затем перевёл взгляд на гнилые руки: – А вы – мои братья. Так было и так будет.

Раз – волны ударили по поясу и поднялись выше.

Два – в шею вонзились когти тех, кто когда-то был людьми.

Три – ноги заскользили по дну и начали проваливаться в пустоту. Воислав сделал последний вдох и позволил топи захватить себя.

…Порыв холодного ветра распахнул створки и ударил его по щеке. Он вздрогнул и открыл очи, оказавшись посреди светлицы. Не было ни болота, ни гнили, ни голосов – видение растворилось в вечернем воздухе под мерный стук дождя.

Воислав поднял голову и взглянул на меч. Острое лезвие отражало догорающую лучину. Завтра ему и оружию снова придётся породниться. Всего раз – чтобы проучить Лихобора, а после он что-нибудь придумает. Нельзя же признаться: рукоять жжётся, а в голове кружатся страшные думы, затмевая разум.

– Я сожалею, – он сказал это вслух: и самому себе, и богам, и верному клинку. – Я готов встретиться со всеми, кто пострадал, на той стороне, если на то ваша воля. Так было и так будет.

– Пустите переночевать или нет? – Горяна потрепала коня по холке и уставилась на хозяина, что вышел за тын.

– А платить чем будете? – прищурился он.

– Чем, чем… словом добрым! – Она выудила из-под рубахи мешочек с полынью. – Воду заговорю, нечисть присмирю, оберег деткам сплету.

Хозяин отвернулся к жене. Они посоветовались – и только после впустили в сени, пообещав накормить, как только Горяна возьмётся за дело. Что ж, и на том спасибо.

– Кровь у вас хоть красная, а? – прищурился мужик помоложе.

Вот ведь недоверчивые!

– А ну дай нож! – почти рыкнула она.

Ей протянули короткий кривоватый засапожник. Недолго думая, Горяна резанула ладонь и показала вытекшие капли каждому. После этого род, что дал им кров, успокоился. Горяна вернула нож мужику и достала из сумы травы, собираясь трудиться целую ночь.

С Айнэ-пряхой так просто не расправиться. Сперва надобно подготовить варево да три оберега – с солнечной силой, лунной и переходной. Из них она выплетет нити, что станут основой клетки. А ещё…

– Освятишь воду в колодце? – Горяна повернулась к Андрушу. – Твоя сила всякую тварь прогоняет.

– У меня нет серебра, – отозвался тот, – и права – тоже.

– Право тебе твой бог дал, – не сдавалась она. – Ты можешь сколько угодно думать, что недостоин, только другого иноверца здесь нет и не будет. Либо ты позаботишься о них, либо придётся оставить как есть.

Андруш выругался и отвернулся. Ему заметно не нравилось следовать за Горяной, слушать её речи, но приходилось. В который раз правда оказывалась на её стороне, а все потому, что ему не хватало ума признать: в княжестве – свои законы. Как веру ни меняй, корень будет тем же. Только тревога о людях и не давала ему возроптать и заставляла прислушиваться, уступать.

Подступала ночь. Горяна выплела обереги из берёзовых ветвей, пошептала на них, посыпала полынью и отдала хозяйке. Та кивнула и позвала их за стол.

– Откуда путь держите? – Хозяин с любопытством осматривал гостей.

– Мы так, – отмахнулся Андруш, – по княжеству ездим, с нечистью боремся.

– Совсем честной люд заела, – нашлась Горяна. – Никакого спасу!

Одобрительный гул прокатился по горнице. Ещё бы: в каждом роду находилась тварь, что держала в страхе, будь то озлобленный дед-домовой, игоша или утопленницы, которые приходили выть летними вечерами. Нынче жаловались на мавок и Лешего – тот прокрадывался за околицу и задирал скотину, лишая коров молока, а кур – яиц.

– А с чего вы взяли, что то Леший? – с сомнением спросила Горяна.

– Так ведь некому больше! – развели руками мужики. – С прочими мы в ладу.

– Может, упыря кто подослал? – предположил Андруш.

– Чтоб у тебя язык отсох! – вмешалась хозяйка. – Упырей тут с последней весны не видали.

Горяна допила молоко, доела похлёбку, а вот хлеб завернула с собой. Поклонившись хозяевам в знак благодарности, она торопливо вышла из избы через сени.

Деревня засыпала. Откричали петухи, стих уличный шум. В окнах догорали тусклые лучины. В избах побольше пели девки, восхваляя щедрые дары Мокоши-матери и солнечные колосья. Горяна коснулась серпа, что болтался у пояса. Ах, и чего люди подумают? У самой лезвие под боком – а она взяла и нож попросила! И не объяснишь ведь, что этим серпом надобно резать не людскую кожу, а навью.

За околицей стояла тишина. В листве шуршал ёж, ища, чем поживиться. Горяна подыскала подходящее бревно, положила туда завёрнутый в тряпицу