Горицвет - Диана Чайковская

– Ну, видел, – пожал плечами Лыко.

– А можешь разыскать её мне? – На его губах проскочила хитрая улыбка.

– Ох и просьбы у тебя, княжич. – Лыко принялся чесать рыжую бороду. Прикидывал, насколько тяжело будет выследить Горяну. – Постараюсь, но ничего обещать не стану.

– Вот уж удружишь! – обрадовался Воислав. – Я в долгу не останусь.

– Ты б жену перво-наперво приласкал, – пробурчал Лыко.

Не знает, куда лезет! Нет, Воислав, конечно, был благодарен и за то, что когда-то волчьи братья выбрали его, а не Лихобора, и за то, что теперь достали почти с того света, но это уж слишком.

Воислав одарил Лыка суровым взглядом, мол, не твоё это дело – и пересёк ворота, надеясь остаться неузнанным до вечера. Незачем черни видеть его грязным и заросшим. А Сольвейд… тяжело с ней. Да, славная, верная, ладная, только нельзя вечно любить одну зиму. Так и самому зачахнуть можно. Воиславу приходился по душе и осенний багрянец, и нежная, звонкая Леля-весна, и жаркое зелёное лето. Чёрные косы с алыми лентами, страстный шёпот в ночь перед битвой – вот где жизнь и тепло!

На душе и без того скреблись навьи твари. Не принёс он ничего своему роду, кроме позора. Остатки войска ползли нынче через родные земли и показывали: вот как воюет младший сын Смолеродных! Не приносит его меч побед – лишь разруху.

Дворовые и сенные его не признали. Привязав коня, Воислав поблагодарил Лыка, а затем прошёл ходом для слуг к светлице нянюшки и раскрылся ей.

– Быть не может! – она всплеснула руками. – Княжич наш в плену сидит, а не под чужой личиной ходит!

– Спрашивай. – Он растянулся на лавке. – Ты меня кормила и поила с малолетства. Ежели не признаёшь – спрашивай!

Нянюшка с оханьем выбежала за порог. Прошла добрая половина лучины, прежде чем она вернулась вместе с матерью. Та сияла смарагдами. На зелёном подоле вились ручьи и дубовые ветви – широкие, крепкие. А листьев на них – видимо-невидимо. Воислав прикусил губу. Сколько, должно быть, монет уходит на расшитые подолы? На нитки бус, которые будто сама Мокошь рассыпала по земле? Сколько голов нужно срубить, чтобы получить такие? Одного витязя или десяток холопов?

– Ох! – Мать подлетела к нему и обняла. Взвились зелёным морем лёгкие рукава, звякнули длинные золочёные ветки-заушницы, качнулись бусы. – Вернулся! Живым вернулся, соколик мой!

Нянюшка не осталась в стороне – обняла обоих и зарыдала со всей мочи. А Воислав стоял, окаменевший, и всё думал: лёгкая ткань – голова воина, заушницы и каменья потянут на две. Это ж сколько народу надобно перебить, чтобы целый терем жил-поживал да горя не знал? И платить не звериной кровью – живых людей бросать вместе с костями, брать помоложе, пока души пылают, а ума толком нет – и в битву или на охоту. А если вернутся с пустыми руками или побоятся – позорить, стыдить, изгонять на окраину, чтобы ели сплошь лебеду и не знали людской жизни.

Да, так заправлял их род. На этом держалась всякая власть, и Воислав был её частью. Одной паршивой головушкой большого чудовища. Таким он родился, таким и умрёт.

Нитки блёкли и надрывались. Не всем удавалось справляться с памятью и болью. Прошлой ночью двум витязям померещилась сеча. Оба схватились за мечи. Горяна хотела было вмешаться и заговорить оружие, но вдруг заметила: белоснежные нити – по одной на каждого – совсем почернели. Вот-вот оборвутся.

Так и вышло: померли. Первый проткнул второго, а после упал сам – сердце остановилось. Старший витязь, назвавшийся сотником, повелел натаскать хвороста и сжечь тела. Они ушли среди осенней позолоты, под бледнеющим лицом Хорса.

Андруш стал совсем смурным. Как ни пыталась Горяна отпаивать его мятой, бесполезно. У него и сил-то не было, чтобы на лошади ехать, – рухнул на дно телеги, сжался в комок вокруг своего креста, да так и остался лежать всю дорогу.

– Захворал? – любопытствовали витязи.

– Ага, – растерянно кивала Горяна.

Как же, как же. С виду-то здоров, кожа чистая, да и нить переливается белее снега. Она вздрогнула: а ведь раньше-то не видела так ясно! Айнэ-пряха учила её всматриваться вглубь да тянуть ладонь, чтобы дотронуться – ан нет, редко когда что-то получалось. Ах, и кричала навья ведьма! А теперь что выходит? Горяна осмотрела лицо Андруша, грудь – да, вот она, белеет и вьётся.

«Протяни руку, – зашептал вкрадчивый голосок, – только протяни и коснись. Тебе ведь ничего не стоит сделать это».

Она отползла на противоположный край телеги и вжала голову в подол, как нашкодившее дитя.

«Быть тебе пряхой», – сказал Див. Он не мог ошибиться. Кто угодно, только не навий страж. Согнётся спина, ослепнет одно око, чтобы получше видеть изнанку, язык мёртвых будет даваться лучше, чем живая речь, а после окаменеет сердце, и…

Нет, не бывать тому! Она не просто так вилась подле Андруша. Боялись дети Айнэ-пряхи новой веры и крестов, оттого и не нападали.

– Эй, – Горяна выпрямила ноги, легонько пнув его, – ты чего?

– Их боль сводит с ума, – пробормотал Андруш со всхлипом. – Понимаешь…

Он отряхнулся и откинул спутанные пряди за спину. Лицо было и впрямь заплаканным: под краснющими очами синела кожа, щёки стали серыми и немного впали. Ни дать ни взять – ходячий мертвяк!

– Их тела тут, – тихо продолжил Андруш, – но души… О, души остались на битве. Они переживают её каждый миг, слышат удары железа, крики, чувствуют запахи крови и гнили – и не все выдерживают. Некоторые… – он поморщился. Видать, припомнил прошлую ночь, – …сходят с ума быстро, другие – медленно. Но хуже, когда этого не происходит.

– Ты о чём? – Горяна сглотнула.

– Каким должен быть человек, чтобы ему нравилась война? – очи Андруша блеснули. – Подумай, Горяна. Много ли людского в том, кто остаётся в подобном аду и принимает его как простую жизнь или – хуже – рай?

– Они сыны Перуна, – пожала плечами Горяна. – Витязи для того и нужны, чтобы сражаться. Такова их доля.

Если честно, она не до конца понимала, к чему клонит Андруш. Всё-таки он – изнеженный святоша, иноземец, верящий в мировое добро и милосердие. На словах это славно, а на деле… О, плохо знал людей создатель этой веры!

– Крест на капище не водрузишь, – она нахмурилась. – Не приплетай наших воинов к своей вере, а то голова пойдёт кругом.

И верно ведь. Айнэ-пряха тоже учила Горяну не