Горицвет - Диана Чайковская

Он насупился, отказываясь признавать неправоту. Если бы не молитва, их бы сожрало и не выплюнуло никак и нигде. А так – спаслись. Странно, что раньше не помогало с такой же силой. Наверное, в тумане они с Горяной забрались слишком далеко от небес и Бог попросту не услышал.

– Едем, – она указала на место подле себя.

Лыко нехотя подпустил его и позволил сесть обратно на спину. Затея эта ему явно не нравилась, но выбирать не приходилось. Так и отправились. Потные, бледные, под покровом ночи, что давно прогуливалась среди полей и улиц Житнего Града.

Соколиные крылья окружали Сольвейд. Куда ни брось взгляд – наткнёшься на знакомое золото. И сама она тоже была схвачена соколом: он хищно смотрел с её подола, точно готовясь напасть.

Бояре сидели, укутанные в мрачный багрянец, который в полумраке сливался с чернотой. Сразу видно – не разделяли всеобщую радость. Матери то и дело одёргивали боярышень, которые пристукивали ногами, готовясь пуститься в пляс.

Воислав сидел рядом с князем, по левую руку. Удача покинула его в битве, но пришла на помощь в миг скорби. Поход изменил его: лицо осунулось, в очах появилась усталость, лоб прорезали морщины. Не человек – так, бледная тень. Она-то и не давала Сольвейд покоя, напоминая: он ещё и вернулся не один, а с чужачкой-ведьмой.

К счастью, Млешка ошиблась, и на пиру не оказалось никого из простого люда. Служки-чашники разливали вина и мёд по резным кубкам, в углу гусляр играл песни о прощании с летом, у длинного стола вертелись скоморохи в пёстрых одеждах и подпевали. Шумно было в тереме, весело! Сразу видно – не пожалел князь Яро монет, развернулся так, будто гордился сыном. Сольвейд заняла своё место, лёгкой улыбкой одарила мужа и потянулась к вину и пирогам. Воислав кивнул ей, только глаза его остались пусты. Он не притрагивался к еде – лишь отпивал мёда, да и то будто нехотя.

– Мой сын сходил на ту сторону и вернулся живым, обхитрил врага! – Яро хлопнул его по плечу. – Это великая радость.

– Велика честь, – ядовито произнёс Лихобор, сидевший по правую руку князя, – обречь на погибель несколько бравых родов разом и вернуться с пустыми ладонями.

– Ты ошибаешься. – Князь взглянул на него. – Воислав уходил мальчиком, а вернулся мужчиной. Он спас себя и остатки войска, и благодаря этому нам не придётся кланяться хану Ртыю.

– Я бы принёс тебе победу, отец! – не сдавался Лихобор. – Отправь меня в поход хоть завтра! На кого угодно – степняков ли, имперцев!

– Не горячись, – вмешалась княгиня Милева. – Мы не сомневаемся в твоей силе, Лихобор. Смерть и возвращение Воислава её не умаляют.

– И не должны, – подтвердила Сольвейд. – Разве ты, княжич, не должен радоваться, что твой брат возвратился живым?

Лихобор стрельнул в неё очами-колючками и разом допил вино. Бояре зашептались. Наверняка их удивляло радушие Яро. Где это видано, чтобы князь радовался поражению? Чтобы кормил и поил проигравшего да славил так, будто тот победил? Только если он сам знал: не сдюжит Воислав. Либо же… может, это была огромная вера в какие-то будущие свершения? Сольвейд тоже удивлялась, потому и спросила:

– Что же, княже, гибель витязей не важнее возрождения?

– Сольвэйдо, – мягко обратился к ней Яро Смолеродный, – половина моего сердца скорбит по погибшим вместе с их родами. Она разбита и плачет кровью. Зато другая, – он поднёс левую руку к груди, там, где золотился сокол с чёрным оком, – утешает её и роняет слёзы радости, ведь мой сын остался жив и набрался мудрости. Ему хватило ума и духа отступиться и не натворить ещё большего лиха. Это дорогого стоит.

Странное дело. Конунг-отец бился до последнего вместе со своими воинами. Если они плыли за золотом и невольниками, то они получали золото и невольников. Да, они сталкивались с хитростью врага, но отвечали тем же! А чтобы просто бежать, возвращаться назад и сидеть на месте победителя… О, до чего удивительно!

Сольвейд встрепенулась. Наваждение морской волной слетело с плеч и унеслось через приоткрытое окошко туда, где бушевали чешуйчатые змеи и где метал молнии-стрелы одноглазый Один.

Всё чаще в голову прокрадывалась мысль объясниться с мужем, и лучше бы поскорее. Только Воислав, казалось, не видел и не слышал ничего вокруг. Он кратко отвечал на расспросы, жевал один хлеб и смотрел то на потолок, то на стены.

– Княжич, – позвала его Сольвейд, – о чём ты думаешь?

Он повернулся, моргнул и вытаращил глаза так, будто впервые увидел её.

– Мне мерещится, – Воислав прикрыл ладонями лицо. – О, Сольвэйдо, если б ты знала, как сильно кровоточит это белоснежное полотно! – Он коснулся пальцами червонных узоров, над которыми возвышались пузатые миски.

Значит, полотно кровоточит. Сольвейд отпила немного вина, стараясь утрясти внутри мысль, что её муж не просто вернулся проигравшим. Он немного сошёл с ума. А может, у него открылся какой-то дар? Придётся разузнать да проследить.

– Отчего же оно кровоточит, княжич?

– Тёмные боги требуют платы, – Воислав заговорил сбивчиво, жарко, так, будто перестал владеть собой. – Как земля жаждет зимы, чтобы отдохнуть и напитаться силой, так и терем и его боги жаждут золота и смертей, чтобы жить-поживать да добра наживать.

– Шутить изволишь, братец, – бросил Лихобор.

– Они здесь. – Он поднял голову и вгляделся в чернеющий потолок. – Карна и Желя плачут по нашим душам, а мы не ведаем того и пируем, набиваем животы червям в угоду…

– Ты перепил, муж мой, – Сольвейд схватила его за руку и надавила до боли. – Тебе нужно прилечь и перевести дух.

– И впрямь, – с грустью отозвался князь Яро. – Сольвэйдо, проводи его. Воиславу стоит отдохнуть и выспаться.

Он хотел было заговорить снова. Ну уж нет! Хватит причуд на людях! Она сжала его запястье с небывалой силой, поднялась и поспешила прочь из гридницы. К счастью, Воислав не сопротивлялся, спокойно шёл следом, будто зачарованный мертвец.

Впереди раскрывалась клеть, сияя резными дверями и багряно-пшеничными стенами. Соколы, соколы, соколы – эти птицы следили за ними отовсюду. Видимо, князь решил развесить стяги и полотна по всему терему, чтобы те напоминали о величии рода. Сколько важности и хищности в глазах! А на деле только и умеют, что зажимать чужих женщин и безродных девок.

Сольвейд толкнула Воислава в его светлицу и, прежде чем прикрыть дверь, шепнула – не о поражениях, не о видениях, а о том, что болело сильнее всего:

– Я знаю,