Пламя и кровь - Джордж Мартин

слабостей. Во время своих странствий принц нажил более врагов, нежели друзей. Сир Отто Хайтауэр, бывший в первом ряду тех врагов, обратился через Узкое море к другим неприятелям принца — Королевству Трех Дочерей.

Флот короны сам по себе был слишком слаб, чтобы разорвать удушающую петлю, затянутую на Глотке кораблями Морского Змея, а попытки короля Эйгона перетянуть на свою сторону Дальтона Грейджоя с Пайка и Железные острова оказались неудачными. Однако объединенной флотилии Тироша, Лиса и Мира было более чем достаточно для состязания с Веларионами. Сир Отто отправил магистрам послание, обещая Триархии исключительные торговые права в Королевской Гавани, если с ее помощью Глотка будет очищена от кораблей лорда Корлиса и морские пути откроются вновь. Чтобы добавить веса своим словам, он также пообещал уступить Трем Дочерям все Ступени — хотя на деле Железный трон на острова никогда не притязал.

Однако в Триархии никогда дела быстро не спорились. Истинного короля в этом «трехголовом королевстве» не было, все важные решения принимались Верховным советом, а составляли его магистры — по одиннадцать человек от Тироша, Лиса и Мира. И каждый из таковых стремился как показать собственные здравомыслие, прозорливость и значимость, так и урвать для своего города любой возможный выигрыш. Великий мейстер Грейдон, пятьюдесятью годами позже написавший обстоятельную историю Королевства Трех Дочерей, говорит о совете как о «тридцати трех лошадях, где каждая тянет в свою сторону». Бесконечными спорами сопровождались даже срочные дела о войне, мире и союзах… да и сам Верховный совет не был в сборе, когда туда прибыли посланцы сира Отто.

Молодому королю медлительность была не по нраву. Отговорки деда вывели Эйгона II из терпения. Его милость остался глух к увещеваниям своей матушки, вдовствующей королевы Алисенты, выступившей в защиту сира Отто. Призвав лорда Хайтауэра в тронный зал, Эйгон сорвал с его шеи цепь десницы и швырнул ее сиру Кристону Колю:

— Мой новый десница — стальной кулак, — бахвалился король. — С писанием бумаг покончено!

Сир Кристон не замедлил показать свою ретивость. Он заявил Эйгону:

— Вам не пристало просить ваших же лордов о поддержке подобно нищему, что клянчит подаяние. Вы законный король Вестероса, и те, кто отрицают это — изменники. Им давно пора узнать цену вероломства.

Первыми, кому довелось заплатить эту цену, стали плененные лорды, томившиеся в подземельях Красного замка — те, кто некогда клялись защищать права принцессы Рейниры и до сих пор упорно отказывались склонять колени перед королем Эйгоном. Одного за другом их выводили во двор замка, где их ожидал сам Королевское Правосудие со своим топором. Каждому в последний раз предложили присягнуть его милости, но согласились на это лишь лорды Баттервелл, Стокворт и Росби. Лорд Хейфорд, лорд Мерривезер, лорд Харт, лорд Баклер, лорд Касвелл и леди Фелл сочли свои присяги более ценными, нежели жизни, и были обезглавлены вкупе с восемью ленными рыцарями и четырьмя десятками вассалов и челяди. Их головы, насаженные на пики, были выставлены над городскими воротами.

Кроме того, Эйгон желал мести за своего наследника, умерщвленного Кровью и Сыром. Он хотел, оседлав Солнечного Огня, низвергнуться на Драконий Камень и там захватить или убить единокровную сестру и ее «ублюдочных сынков». Чтобы отговорить короля, понадобился весь зеленый совет. Сир Кристон Коль предложил иной путь. Раз принцесса, притязая на трон, использовала вероломные уловки ради убийства принца Джейхейриса, то им позволено воздать таким же образом. «Мы отплатим принцессе той же кровавой монетой», — так выразился сир Кристон. Орудием для исполнения мести его милости лорд-командующий Королевской гвардии избрал своего собрата по присяге, сира Аррика Каргилла.

Сир Аррик во время правления короля Визериса часто бывал в древнем замке дома Таргариенов и потому хорошо его знал. Доставить Каргилла в рыбачье поселение подле замка было делом несложным — на промысел в Черноводный залив по-прежнему выходило немало рыбаков, ибо Драконий Камень жил за счет моря. А из деревеньки рыцарь уже сам доберется до Рейниры. И Грибок, и септон Юстас уверяют, что близнецы сир Аррик и сир Эррик Каргиллы во всем походили друг на друга, их не различали даже побратимы из Королевской гвардии. Так что сир Кристон счел, что в белых одеяниях сир Аррик сможет свободно бродить по Драконьему Камню; любой стражник при случайной встрече, безусловно, примет его за другого близнеца.

Сир Аррик не лучился радостью, узнав о своей задаче. По словам септона Юстаса, мятущийся рыцарь в ночь перед отплытием побывал в септе Красного замка, где молился Небесной Матери о всепрощении. Но у него, как у королевского гвардейца, клявшегося повиноваться королю и лорду-командующему, не было выбора. Облачившись в просоленную одежду простого рыбака, сир Аррик отправился на Драконий Камень.

И поныне иногда спорят о конечной цели, к которой стремился сир Аррик. Великий мейстер Манкан полагает, будто бы Каргиллу повелели убить Рейниру, чтобы покончить с восстанием единым ударом. Грибок же настаивает, жертвой сира Аррика должны были стать сыновья королевы, поскольку Эйгон II желал смыть кровь своего погибшего сына кровью его бастардов-племянников, Джекейриса и Джоффри «Стронгов».

Высадке сира Аррика никто не помешал. Надев доспехи и белый плащ, он также без труда проник в замок под видом своего близнеца, как и замышлял Кристон Коль. Но когда он, будучи уже в самом сердце Драконьего Камня, направлялся в королевские покои, боги свели его лицом к лицу с сиром Эрриком, который тотчас же понял, что означает присутствие брата. По словам певцов, сир Эррик сказал: «Я люблю тебя, брат» и выхватил меч, а сир Аррик, обнажив собственный, ответил: «И я тебя люблю».

Как рассказывает великий мейстер Манкан, близнецы бились друг с другом добрый час; лязг стали о сталь перебудил половину королевского двора, но очевидцы только и могли беспомощно стоять в стороне, не в силах вмешаться, ибо никто не мог различить, кто из братьев друг, а кто враг. В конце концов сир Аррик и сир Эррик нанесли друг другу смертельные раны и умерли в объятиях друг друга со слезами на щеках.

Рассказ Грибка об этом поединке короче, жестче и в целом малоприятнее. Шут заявляет, что схватка длилась считанные мгновения. Не звучали речи о братской любви; оба Каргилла обвинили друг друга в предательстве,