Империя Лотоса - Таша Сури

— Я стараюсь, — устало сказала Прия. — Поверь мне, я стараюсь.

Она не могла смотреть на Критику, но услышала тихий вздох старшей женщины.

— Ты должна править, девочка, — медленно сказала Критика, и ее голос наконец смягчился, став настоящим — таким, который знал Прию, стоящую перед ней, со всеми ее разбитыми и сшитыми частями тела, оскаленными зубами и горем. В ее голосе тоже слышалась усталость. — Что бы ты ни думала о себе раньше, больше никого нет.

Прия нашла Ганама. Он стоял, наклонившись над балконом, и смотрел вниз на тренировочную площадку, где несколько солдат упражнялись с ручными косами.

— Я слышала, теперь, когда Дживана нет, ты командуешь стражей, — сказала она, прислонившись к краю балкона рядом с ним.

— Слышала? — повторил Ганам. — У кого ты спрашивала, у деревьев?

— Люди все еще разговаривают со мной, — защитилась Прия. — Некоторые из них определенно думают, что я якша...

— Я видел, как Халида убегала от тебя вчера, — согласился Ганам.

— Но другие более разумны, — закончила Прия. Она нахмурилась на него, и его рот искривился в улыбке. — Ты более разумный?

— Ты все еще Прия, — сказал он.

— Ты совсем не похожа на старейшину Бхумику, но сойдешь.

Из ее груди вырвался смешок, немного неровный.

— Да, — сказала она. — Мне придется сойти, не так ли? Мне нужно поговорить с тобой о войске Париджатдвипана. Их солдаты идут за Ахираней, и мы должны быть готовы.

Он терпеливо отвечал на ее вопросы об их оружии и количестве стражников, о людях, которые сбежали из махала, когда исчез Дживан, и о тех, кто остался. Но вокруг его рта была слабая напряженность, которая не исчезала, когда она давала ему советы, как защитить город.

— Мои мысли действительно так глупы? — спросила Прия. — Давай, будь честен.

Он покачал головой.

— Ты не эксперт, но ты неплохо справляешься, — сказал он. Пауза. — Критика доверяет якшам. И большинство хранителей масок думают так же. Но я… когда я думаю о войне…» Он замолчал. Затем ровным голосом сказал: — Я делаю то, что необходимо. Но мне кажется, что якши могут защитить Ахиранью без нас. Они уже превратили наши деревья в клетку. Зачем мы нужны? Они боги. Мы всего лишь плоть.

— Нет, — сказала Прия, качая головой. — Мы нужны им.

Они бы не ухаживали за Прией и не пытали ее под Хираной, если бы она не была для них жизненно важна. Но дело было не только в ней. Им нужна была Ахиранья. Им нужны были гнилые, однократнорожденные, им нужна была…

Она была на грани какого-то огромного знания, тяжелого, с которым она не могла ни столкнуться, ни прикоснуться. Каждый раз, когда она тянулась к нему, эта правда ускользала от нее.

Она хотела, чтобы здесь была Бхумика. Бхумика смогла бы понять это.

— Это воля якшей, чтобы мы были готовы к бою, — сказала Прия вместо этого. — Ты поможешь мне?

— Конечно, — ответил он. — Ты — Старейшина.

Внизу стражники убирали оружие. Она слышала, как их голоса то поднимались, то затихали, но не могла разобрать слов. Они исчезли в одном из входов в махал.

Ганам откинулся назад и прочистил горло.

— У меня для тебя кое-что, — сказал он. — От старейшины Бхумики. Она оставила это для тебя.

Он залез в тунику и вытащил сложенный листок. Прия взяла его и развернула.

Она сразу узнала почерк Бхумики.

Письмо дрожало в руках Прии. Ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что дрожат не бумаги, а ее руки.

— Где ты это нашел? — прошептала Прия.

— В ее кабинете, — ответил Ганам. — Я взломал дверь. Я подумал, что если ты вернешься, то захочешь это. А если нет... — Его рука сжалась в кулак; это был спазм эмоций. — Может, однажды Падма захочет, — добавил он тихо. — Я так подумал.

— Ты читал?

— Да.

— Это... хорошо.

Прия не могла читать. Слова плыли перед ее глазами.

— Может, тебе лучше уйти в какое-нибудь тихое место, — сказал он, стараясь не смотреть на нее. Он позволил ей прижать руку к щеке и вытереть нежелательные слезы.

— Да, — сказала она слабым голосом. — Наверное, мне стоит.

Она пошла в единственное место, куда могла пойти.

Старые покои Бхумики когда-то называли розовым дворцом. Теперь они больше походили на руины, чем на любую другую часть дворца. Впечатляющее зрелище. Трещины в потолке пропускали свет. Она слышала трель птиц, шуршащих в своих гнездах, устроенных в углублениях, оставшихся от упавших и расколовшихся камней.

Там, среди песен, тишины и разложения покоев Бхумики, Прия наконец прочитала письмо.

Прия

— возможно, ты уже мертва

— я знаю, что если ты жива

Камень под ногами Прии начал раскалываться. Возникли трещины. Ее зрение затуманилось, и она снова задрожала.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я оставила тебя.

Сестра, которую она знала, никогда бы не сбежала от Ахираньи. Никогда бы не бросила своего ребенка. И Прия хотела верить, что Бхумика сделала это по уважительной причине. Но вся ее вера была искажена. Прия уже не была той женщиной, которой была когда-то — женщиной, которая верила, что сможет вылечить гниль, помочь Ахиранье обрести будущее, а может, даже и себе.

Прия отказалась от надежды. Или так ей казалось.

Но, должно быть, где-то в глубине души она все еще надеялась, потому что ее тело было как в огне, а сердце разрывалось от боли. И она качалась, прислонившись лицом к стене, прижимая лицо к сгибу руки, а зубы — к коже, и она кричала, кричала, как могла, приглушая звук.

Она не знала, как долго она плакала. Но солнце переместилось, тени переместились по полу, пока она не оказалась в чистом потоке горячего солнечного света. Она вдохнула и выдохнула, снова вытерла лицо рукой, хотя это было бесполезно. Голова болела от плача, она была уставшая и злилась на себя и на свою глупую мягкость.

Больше никогда, — подумала она. И в ее душе зародилось твердое и холодное решение. Она сказала себе, что должна защитить своих людей.

Защищать Ахиранию, какой бы она ни была сейчас, ради тех, кто жил в ней. Это не изменилось. Она должна была быть прагматичной.

Должна была думать о Падме и Рукхе и держаться за это, как за сияющую нить — золотую, более прочную и мужественную, чем простая надежда.

Может быть, слезы и разлом должны были свалить ее, как великое дерево. Остановить ее.

Но Прия не была такой. Она никогда не могла остановиться. Вместо этого она выпрямилась,