Империя Лотоса - Таша Сури

Он согласился. Его лицо сжалось. Он, без сомнения, понимал, как сильно она хотела, чтобы он был мертв рядом с ними.

Но Хемант имел слишком большое влияние среди жрецов матерей, чтобы она могла убить его без последствий.

Он был верховным жрецом еще задолго до ее рождения. И, конечно, он оказался ей полезен. В конце концов, он узаконил ее права на престол; он преклонил перед ней колени и назвал ее императрицей, осудив Чандру.

Брата, которого он любил и которому служил, и ради которого сжег заживо бесчисленное количество женщин.

В ее сердце боролись ненависть и прагматизм. Но в конце концов прагматизм взял верх. Лучше оставить Хеманта в живых и под присмотром, где он может быть ей полезен. Лучше превратить всех своих потенциальных врагов в оружие, которое она сможет использовать для собственной выгоды.

Лата прошла с ней в тюремные камеры махала. Они ничего не сказали друг другу, входя в тускло освещенные коридоры, но на лице Латы было видно облегчение от приветливой прохлады и тишины тюрьмы, где не было запаха крови — только сырость и камень.

Тюрьмы не бывают тихими от природы, но люди, содержавшиеся здесь, с момента заключения не делали ничего, кроме как молились. Это были люди, привыкшие к внутренней и внешней дисциплине. Их тени, окутанные тенью, вырисовывались сквозь решетку камер, все они сидели в позе медитации, с прямой спиной и поднятой головой, скрестив ноги под собой.

Она остановилась перед одной из камер. И в тусклом свете пробивавшемся сквозь решетку солнца и мягком сиянии единственной масляной лампы она увидела глубокую черноту глаз воина-жреца; они расширились, встретив ее взгляд.

— Императрица, — прохрипел он.

Вокруг нее, из других камер, она услышала шуршание. Шепот голосов.

— Жрец, — сказала она. И Лата резким голосом, как хлыст, приказала: — Поклонись своей императрице.

Мужчина поднялся с пола и поклонился. Она снова мельком увидела его лицо, и его глаза горели чувствами. Не совсем ненавистью, но бесцельным пылом, верой без пути и без уз.

Малини могла бы дать ему этот путь, если бы он позволил.

— Священник, — сказала она. — Встань.

Он поднялся.

— Я не ожидал, что буду удостоен присутствия императрицы, — сказал мужчина. Его выражение лица было осторожным. — Я думал, что я умру, не дождавшись, когда вы вынесете приговор мне и моим братьям.

Несдержанная речь, усугубленная тьмой, одиночеством и изоляцией четырех стен. Она молчала, позволяя ему изливать слова, как кровь из раны.

— Даже здесь мы слышали, как жестоко эта сука Ахираньи ранила вас, императрица, — сказал он злобным голосом. — Махал находится в трауре, ожидая двух или трех императорских похорон.

— Слуга якши не может убить меня» — холодно ответила она. — Матери наметили для меня более высокое предназначение. Так было всегда.

Он склонил голову.

— Каков твой приговор? — спросил он. — Когда умрут мои братья-воины и я?

— Ты не умрешь ни сегодня, ни завтра» — ответила она. — Я не считаю, что твое время пришло. Еще нет.

Она говорила о цене, которую нужно заплатить, и о справедливости, когда приговорила к смерти Сушанта и тех, кто остался от совета Чандры. Словно она могла позволить себе быть беспристрастной. Словно она могла судить всех своих врагов одинаково и убивать их быстрым и бесчувственным мечом.

Она не могла. Этого ее научил не просто нож в сердце.

— Императрица надеется, что я буду просить о пощаде?

Я не буду. Я не жалею ни о чем, что сделал, — сказал он с усталым вызовом.

— Я понимаю, — ответила Малини. — Конечно, ты поступил правильно. Ты верил, что мой брат должен править. Ты верил, что моя судьба и мой долг — сгореть. Ты поступил в соответствии со своей верой. Как ты мог поступить иначе, когда мой брат обладал чем-то, что казалось огнем матерей? Я понимаю и не могу винить тебя, — продолжала Малини мягко, хотя не чувствовала к нему ничего, кроме отвращения — скручивающего, маслянистого чувства в груди. — Но все же ты ослушался воли матерей. Ты поступил так, чтобы обречь всю Париджатдвипу. Якши уже здесь. Я получаю сообщения со всей империи о том, что гниение усиливается. А я, жрец, — я лекарство.

Из его горла вырвался сухой, горький звук. Это могло быть смехом.

— Позвольте мне умереть с достоинством, императрица, — сказал мужчина. — Я не буду просить. Но я прошу.

— В смерти нет достоинства, — резко ответила она. — Ни для тебя, священник. Ни для твоих братьев. Но есть достоинство — и искупление — в том, чтобы использовать свою силу для создания Париджатдвипы, достойной матерей пламени.

Париджатдвипу, которая переживет якшей и сокрушит их своим великим каблуком, своим праведным огнем.

— Живи, — сказала она. — Поклянись служить мне и сражаться с якшей от моего имени. Поклянись смертью принца Адитьи, — продолжила она, и ее голос не дрогнул даже при мерцании свечи, от которого не угасал огонь скорби, вечно пылавший в ней. — Поклянись своей верой.

Его взгляд был непоколебим.

— Мы все еще верим, что вы сгорите, императрица, — сказал он. — Что вы должны сгореть. Никакая клятва, данная мной на веру, никакое обещание служить не изменят этой истины. Если вы не примете ее, то пусть я умру. Пусть мы все умрем, чтобы не видеть конца Париджатдвипы.

— Это тебе решать, когда я буду сожжена? Высокомерие, — резко ответила она. — Я — потомок Дивьяни. Я — ее избранная. Не тебе — ни тебе, ни какому-либо священнику — решать, когда я умру. Я узнаю это так же, как узнал мой брат Адитья.

Ее слова были как нож. Теперь она убрала острие и оставила только тяжесть.

— Я знаю свою цену, — продолжила она тихим голосом, который разнесся по тюрьме, как глубокий подводный прибой — нечто с невероятной силой притяжения. — Я знаю свою судьбу и путь, который мне предстоит пройти. Ты слушал лжецов, жрец. Теперь послушай меня. Услышь меня и послушайся.

Она видела, как слова достигли своей цели — видела их, как крючок во рту рыбы, который быстро зацепился за нее.

— Ты будешь служить?

— спросила Малини снова.

Он задыхался.

— Вы мне поверите, императрица? Вы поверите кому-нибудь из нас?

— Да, — просто ответила она. — Я знаю твою природу. Я даю тебе этот шанс не из милосердия, а из-за одной правды: священник умер, чтобы спасти меня от якшей. Священники матерей — мои союзники по природе, по долгу, по судьбе. Я верю в это. Итак. Будешь ли ты сражаться за прославленную Париджатдвипу, где лежат мертвые якши, где