Тысячи Осеней. Том 2 - Мэн Сиши

упускал ни малейшей возможности поднять очередную бурю. А теперь Поднебесная вновь погрузилась в смуту, словно вернулись времена противостояния Северной Чжоу и Южной Чэнь, и Янь Уши просто обязан был вмешаться, подливая масла в огонь и незаметно направляя события к собственной выгоде, дабы собрать щедрый улов.

Не зная, впрочем, что именно собрался предпринять глава Янь, Шэнь Цяо счел за лучшее воздержаться от любых действий и спокойно понаблюдать. В конце концов, несмотря на недобрые умыслы, глава Янь не всегда творит зло, а в причинах и следствиях мировых потрясений он до сих пор разбирался куда лучше даоса – это Шэнь Цяо не мог не признавать.

Немного помолчав, Шэнь Цяо заметил:

– Верно, очень скоро они горько пожалеют, что сегодня попались на вашем пути.

– Не случись тебя здесь этой ночью, и парнишка встретил бы верную смерть, а его брат с сестрой, оставшись без защитника, вскоре последовали бы за ним в мир иной. И ты еще жалеешь их?

– Мне никогда вас не переспорить, – покачал головой Шэнь Цяо.

Янь Уши усмехнулся:

– Тогда послушай меня: холодные ночи долги, а я как раз подогрел вино. Ешьте и пейте вдоволь, чжанцзяо Шэнь, – так у вас будут силы заботиться о благе Поднебесной.

Он говорил шутливо, но в его голосе слышались и добрые нотки, словно он уговаривал непослушного ребенка.

Шэнь Цяо смутился. Загадочный чжанцзяо могущественнейшей даосской школы Поднебесной, стоявший перед Асано Савой точно гора Тайшань, полный спокойного достоинства, вмиг исчез, точно и не бывало. Возвышенная суровость сменилась очаровательной непосредственностью.

Жэнь Ин так и замер в удивлении, позабыв даже про куриное крылышко у себя в руке!

Встреча

Стояла осень.

Пронизывающий ветер гулял по всей земле от края до края. Везде, куда ни кинь взгляд, царила разруха, под ногами попадалась битая черепица. Земли эти переменились до неузнаваемости, не осталось ничего, что напоминало бы их прежний облик.

Ведя коня под уздцы, Ци Фэнгэ остановился на берегу Хуанхэ.

В прошлом году прорвало плотину, река разлилась, затопив деревни и поля, и десятки тысяч людей остались без крова. Сейчас ни на том, ни на другом берегу не виднелось ни души. Если тут когда-то и были поселения, то жители давно покинули их.

Грохотала полноводная река, ветер завывал, трепал рукава одежд, унося с собой сокрушенные вздохи Ци Фэнгэ.

В прошлом году – наводнение, в этом – засуха.

Человек бессилен перед волей Небес.

Чтобы дать коню отдохнуть, Ци Фэнгэ не стал сразу садиться в седло, решив какое-то время медленно пройтись шагом. Навстречу ему то и дело кучками по двое-трое попадались бродяги. Глаза их загорались при виде упитанного коня, слюнки так и текли, но следом они замечали меч в руках путника и не решались нападать. Но изредка он встречал и тех, кто, обезумев от мучительного голода, вопреки рассудку кидался вперед, надеясь отнять лошадь. Таких Ци Фэнгэ отбрасывал прочь легким взмахом руки, и они кубарем катились на землю.

Поначалу Ци Фэнгэ еще пытался проявлять сострадание и делился с несчастными лепешками, но со временем понял: всех ему не спасти. Даже если сегодня эти люди наедятся вдоволь, завтра они снова останутся без пищи и все равно умрут от голода.

От тех картин, что разворачивались перед глазами Ци Фэнгэ, ожесточилась бы самая милосердная душа.

Он отвернулся, запрыгнул в седло и пустил коня вскачь. Из-под копыт взвились клубы пыли.

До горы Сюаньду оставалось еще несколько дней пути. Ци Фэнгэ не спешил возвращаться и, отыскав храм, решил там заночевать.

Храм много лет стоял заброшенным: статуя Будды упала на землю, а голова и вовсе куда-то запропастилась. Государь Лян[114] весьма почитал Будду, но будды и бодхисаттвы не сумели спасти ни народ, ни его самого – даже он, император, умер голодной смертью.

Ци Фэнгэ разжег огонь и согрел воду. Он уже достиг той ступени совершенствования, когда человек не нуждается в пище, и потому для него не имело значения, есть ли чем поужинать. Была бы крыша над головой, а ночь, проведенная в созерцании, заменит ему отдых.

За колонной послышался шорох.

Кто иной, может, и вовсе ничего бы не заметил, но Ци Фэнгэ слегка удивился: с его обостренными чувствами он должен был обнаружить незнакомца сразу, едва переступил порог храма. А значит, внутри скрывался либо тот, чья ци слишком слаба, либо мастер боевых искусств.

– Мое имя Ци Фэнгэ. Позвольте узнать, кто вы, неведомый друг?

Он немного подождал, но так и не получил ответа. Тогда Ци Фэнгэ встал, обошел колонну и увидел с другой стороны алтарь.

Он снял верхнюю плиту сероватого камня, и на него из темноты посмотрели чьи-то глаза. То был ребенок.

– Как тебя зовут? – мягко спросил Ци Фэнгэ.

Ответа не последовало.

Ци Фэнгэ протянул руку: он хотел вытащить ребенка, но ладонь вдруг пронзила резкая боль.

Обычные люди не могли даже пальцем тронуть чжанцзяо школы Сюаньду – кто бы мог подумать, что его укусит ребенок! И не знаешь, плакать или смеяться! Малыш до крови прокусил ему кожу, ранка горела огнем.

Прожав ему жизненные точки, Ци Фэнгэ наконец извлек ребенка из алтаря: на вид тому было не больше четырех-пяти лет, маленький и худенький, лицо чумазое, волосы в колтунах, а в глазах – испуг.

– Не бойся, я не злодей.

Ци Фэнгэ не знал, смог ли успокоить ребенка, и потому не торопился открывать ему жизненные точки. Прежде он оторвал лоскут ткани, смочил его в теплой воде, отжал и принялся вытирать детское личико.

Когда малыша мало-помалу удалось отмыть, у Ци Фэнгэ вырвался удивленный возглас.

Несмотря на истощение, мальчик был белокож, гармонично сложен, черты его отличались изяществом, а руки явно никогда не знали тяжелой работы. Похоже, он происходил из хорошей семьи.

– Как тебя зовут? Ты знаешь, где твои родные? Я помогу тебе вернуться домой к родителям.

Похоже, спокойствие Ци Фэнгэ возымело действие: когда он освободил ребенка, тот не завизжал от страха и не бросился наутек, а остался на месте. Однако на расспросы он молчал, не говоря ни слова, и, лишь съев кусочек предложенной Ци Фэнгэ лепешки, наконец еле слышно проговорил:

– Воды…

– Значит, говорить ты все-таки умеешь, – улыбнулся Ци Фэнгэ и дал ему попить. – Не торопись, пей потихоньку. И слишком много сразу не ешь, а то живот заболит.

Малыш послушался. У него давно не было и крошки во рту, но он протянул Ци Фэнгэ больше половины лепешки.

Ци Фэнгэ совсем растрогался:

– Оставь себе. Доешь, когда снова проголодаешься.

Стемнело, на землю легла холодная роса. Малыш невольно придвинулся поближе к огню. Ци Фэнгэ снял с себя верхнее платье и хотел набросить ребенку на плечи, но тот увернулся.

– Я испачкаю… – тихо пояснил он.

Ци Фэнгэ все равно завернул ребенка в одеяние и обнял:

– Ничего.

Таких теплых объятий малыш не помнил с тех пор, как очутился на улице.