Пять Пророчеств - Эйрик Годвирдсон

И начались сборы. Они не заняли много времени – вещей особо много не было, а все, что имелось, и так походное. Разве что припасы и немного денег на первое время – Орден был щедр в благодарностях, мне показалось, они даже последнее отдали бы тем, кто рискнул им помочь в той безнадежной затее.

Распрощавшись (честно скажу, поспешно и как-то несерьезно, слова не шли – так, похлопал по плечам, обнял капитана, пожал руку Тезу, и все) с знакомыми из отряда, я проводил их в назначенный день до площади, где маги уже ждали стражников. Стояли полукругом, и меж чуть разведенных ладоней чародеев клубился прирученный туман. Вокруг неожиданно сильно льдистой свежестью, горным ветром, морем почему-то, острым запахом грозы. Этенская стража – все, кроме меня – встали напротив магов. Колдуны синхронно вскинули руки, и туман выпорхнул из ладоней. Раскинулся пологом, вытянулся, точно гигантский кусок шелка, и накрыл собою стоящих напротив. А когда он рассеялся буквально через пять ударов сердца, отряд исчез, будто его и не было.

В этот момент мне стало безгранично тоскливо, словно я проводил в дальнюю дорогу давнего друга, которого уже не увижу никогда. Я понимал, что на самом деле так и есть – но не хотел верить в это. В конце концов, такие, как мы, живут очень долго. Может, и встретимся еще. Про то, что природой пожалованные долгие годы жизни вполне себе уравновешиваются родом наших занятий, я старался не думать. Везучими были все мои товарищи, а не только я, носящий по этому поводу глупое прозвище – так что, дай небо, наши дороги еще сойдутся вместе.

Запоздало я принялся винить себя в том, что даже толком ничего не сказал более-менее связного на прощание ни Менгору, ни Тезвину, ни даже Нану, нашему Ронану Хитрецу… А ведь ближе них у меня после кораблекрушения не было никого. То есть, значит – вообще никого.

– Храни вас Айулан, братья по оружию, – сказал я тихо.

Сам я вернулся к магам. Меня ждало незаконченное дело, ради которого я и остался.

Я не мог сказать твердо, хочу ли я знать, кто я такой, но мне было необходимо это сделать.

Я решил зайти с иного боку к этому вопросу. И разговаривать с Манридием не как младший со старшим, а как имеющий право спрашивать с обещавшим помочь.

А тот, казалось, ничуть не удивился тому, что я так быстро сменил курс. Словно ожидал. Прав был Тез – Манридий старый хитрый пройдоха. Одно слово – маги.

– Ну и что ты мне можешь сказать, уважаемый Манридий, если мы прекратим юлить уже окончательно? Я помню твои слова – про мой выговор, мои манеры, то, что я когда-то мог учиться магии… расскажи, что тебе удалось понять? Потому что я о себе не понимаю ровным счетом ничего.

Манридий смотрел на меня долго. И молчал. У меня даже закралось сомнение – не оглох ли он, часом, в каких-то своих бдениях? Алхимики Оплота порой-таки учиняли весьма громкие и шумные опыты, взрывали наполненные странными смесями кувшины и пускали молнии из медных трубок, недолговечные, но трескучие и разрушительные.

– Пойдем, – сказал он наконец. – Я тогда сказал, что на тебе нет заклятий – извне наложенных. И это правда. Но кое-что проверить будет не лишним. Идем.

Я пожал плечами и последовал за магом – если все прежние беседы у нас проходили либо в библиотечной зале, где я просиживал часами, читая все, до чего доберусь, и поражаясь количеству накопленных Оплотом знаний, либо личном кабинете колдуна, то теперь он меня повел на самый верх обсерваторской башни. Я ни разу не был на ней, ибо просто так болтаться везде, куда вздумается, я счел непристойным, и большей частью бывал, кроме библиотеки, в простых, жилых закоулках Оплота, ведь летучая крепость-город включала в себя не только палаты, где маги предавались изучению всего и вся, но и сад, и конюшни, и трапезные, и дома прислуги и мастеровых. Однако о башне я был наслышан. Там-то, как говаривали, самые важные вещи колдуны и творили.

Звалась башня «Купелью Ветра». Точнее, как я позже понял, не сама башня, а ее вершина – открытая, продуваемая в самом деле со всех сторон, с огромной чашей, установленной посередине верхней площадки на возвышении в пару локтей. Я увижу эту чашу – посеребренную внутри, глубокую – через треть лучины, ну а пока мы мерим ногами ступени из серого камня – я по началу пытаюсь сосчитать их, но сбиваюсь после сотни. Манридий идет впереди:

– Но я долго думал вот над чем – а не мог ли ты сам наложить на себя какие-то чары? Захотеть забыть? Такое мне еще не встречалось, но я не вижу никаких препятствий. Что скажешь?

– Я ничего не скажу. Если я и наложил сам на себя заклятие, то это явно был какой-то другой я.

Ты говорил, великомудрый, что я разговариваю не как этенец. А как кто?

– Как аклариец.

– А?

– Аклариец. Житель Акларии, что, как мы знаем, затонула.

– Давно? – насторожился я.

– Давно.

Манридий явно экономил дыхание, говоря коротко и отрывисто. А ведь с виду – поднимался так же проворно, как и я!

– И как это связано с предположением о самостоятельном заклятии стирания памяти?

– Пока никак, но когда я взгляну в Чашу – точнее, ты взглянешь, а я прочту – мы поймем, связано ли вообще.

Спрашивать про чашу я не стал – потому что мы как раз поднялись, и я ее увидел.

А потом Манридий наполнил эту чашу водой из узкогорлого вместительного кувшина, и велел положить ладони на поверхность воды, и постараться прокрутить в голове то немногое, что я все-таки уже вспомнил о самом себе. Маг в это время стоял напротив, точно так же опустив руки на воду.

Мне долго казалось, что ничего не происходит, пока в воздухе не запахло грозой, а вода в чаше не сделалась ледяной. Я не закрывал глаз, смотрел зачем-то в воду, перемешанную с млечно-белыми бликами от дна и стенок. Вода дрожала, точно по стенкам чаши выбивали быстрый рваный ритм. Солнце сияло в небе, и щедро бросало свои лучи в чашу, и блики дробились, множились, колыхались… глазам делалось больно, но я все равно смотрел. Впрочем, кроме этих бликов ничего больше я и не видел.

Думал – а ведь когда сел на корабль, за кормой точно так же сверкало море… откуда на нас упал тот шторм? После которого… Мысль сбивалась, в голове путалось, как после крепчайшей выпивки. «Рудольф» – теперь это я. Да. Солнце светит сейчас так же ярко, как светило в день перед тем, как я стал им. Да. Ведь после нашего похода в Корфу, видевшегося мне теперь куском кошмарного сна, и пришедшей следом бури, погода стояла почти все время ясная. Будет ли ясность не только в небе, но и в моей жизни?

Наконец бдение над чашей закончилось – Манридий велел мне осушить руки, передавая льняное полотно, и промолвил:

– Что же, Рудольф Смелый. Природа твоей потери памяти мне теперь понятна.

– Правда?

Новость для меня была воодушевляющей. Маг покачал головой:

– Ты не заколдовывал себя. И никто не заколдовывал. Видишь ли, причина потери памяти у тебя весьма банальна – физическая потеря, тут моя магия не поможет. Магия тут вообще едва ли при чем. Ты был отчаянным и смелым путником, я видел, что ты много странствовал… а вот больше я вряд ли тебе скажу.

– В каком смысле? – не понял я. – Физическая потеря? Память не кошелек же!

– Ну смотри, – маг потер висок, и начал говорить медленно, тщательно взвешивая каждое слово, – представь – у меня есть библиотека, а ключ от неё есть только у меня. Но я уронил его в озеро, и где его искать – знаю только я. И то очень приблизительно. Так и с твоей памятью – она цела сама по себе. Но ты не можешь ее отомкнуть. И чтобы восстановить твою память, нужно найти предметы или людей, с которыми ты мог встретиться раньше, только так ты сможешь вернуть себе свои