Разделенный - Брайан Кэтлинг

находишься в своей комнате и лежишь у открытого окна. На улице идет дождь, и ты слышишь, как капли воды падают на листья и крышу дома. Очень постепенно, по мере того как ты будешь все больше уставать, звук будет затихать, и вскоре шум дождя будет слышен издалека. Скоро. Скоро.

Дыхание Сирены участилось, и она слегка расслабилась.

— Сейчас это далеко-далеко, ты спишь в тепле и уюте.

Теперь все птицы затихли

— Расскажи, что у тебя внутри, какая история там живет.

Сирена тут же заговорила.

— Это высокое небо в закрытой комнате, где все спят за соседней дверью.

— Там свет или тьма? — осторожно спросил он.

На мгновение она выглядела так, будто не поняла вопроса.

— Ты знаешь, что такое свет и тьма?

Уголки ее губ дрогнули.

— Конечно, тьма — это то, что внутри, в глубине. Свет — это то, что снаружи, изменчивое, вечное. Теперь это что-то среднее, как будто моя оболочка впускает и выпускает их.

— Очень хорошо, Сирена. Это то, что зрячие люди называют прозрачным.

— Стекло прозрачно, — с энтузиазмом сказала она.

— Это правда. Откуда ты узнала о стекле?

— Я разбила одно, и мама сказала, чтобы я не двигалась, пока она не соберет все осколки, а их было трудно найти, потому что они были прозрачными. Она объяснила, что стекло было невидимым, то есть его как бы не было.

— Хоть что-то из этого имеет смысл для тебя?

— Нет, но я точно знаю, что стеклянный стакан отличается от других, потому что он холоднее и быстрее, чем другие.

Марэ пошевелился и наклонился к ней поближе. Она напряженно размышляла о том, что, по ее предположениям, ей снилось, и он был немного обеспокоен выражением ее сосредоточенности. Он никогда раньше не видел такого у загипнотизированного субъекта.

— Думаю, теперь я могу понять, что такое «зрение», — объявила она.

— Скажи мне, ребенок, — мягко попросил он.

— Зрение — это как бы часть моей внутренней оболочки, оно живет между светом и тьмой и разделяет их. У большинства людей оно, должно быть, холодное и жесткое, но у меня оно прозрачное. И это означает, что оно делает предметы невидимыми и позволяет людям проходить сквозь них. Это так, Оом Эжен?

Марэ был загипнотизирован и просто смотрел на девочку, которая открыла глаза, произнеся его имя. Он смотрел сквозь нее, и ее мудрость звенела в его ушах.

— Оом Эжен, — произнесла она в пространство, о котором он никогда не подозревал. — Оом Эжен? — В ее голосе слышался страх, и ее замечательные глаза двигались, как будто искали его, но почему? Почему эти нефункционирующие прекрасные глаза пытались найти его след?

— Да, Сирена, я здесь.

Ее лицо смягчилось, глаза задержались на нем прежде, чем веки сомкнулись. В этот момент он почувствовал, как они прикоснулись к нему, как будто от них исходило бесконечно малое давление в виде физического луча на поверхность его существа, его положение в мире удерживалось и определялось лучом ее осязаемого незрячего взгляда. Это нарушило его концентрацию, и он почувствовал, что теряет контроль над сеансом.

— Сирена, ты слышишь шум дождя? Он снова приближается.

— Да.

— Он приближается к твоему окну и шуршит по листьям снаружи.

— Да, я его слышу.

— Скоро это пробудит тебя от твоего освежающего сна, скоро, скоро… Теперь ты окончательно проснулась.

Ничего не произошло, ее поза не изменилась, и она ничего не сказала.

— Сирена, ты проснулась?

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что, по-моему, я только что что-то увидела.

Такого раньше никогда не случалось. Все его «пациенты» мгновенно отреагировали на его команды. В их сеанс вошло беспокойство.

— Сирена, тебе пора просыпаться, по крыше барабанит дождь. Ты это слышишь?

Она не ответила, но резко повернула голову направо, снова открыла глаза и устремила их на дерево, полное молчаливых птиц. Марэ пытался подавить тревогу, которая поднималась в нем.

— Сирена, закрой глаза и сядь, как раньше.

— Мне кажется, я что-то вижу, — сказала она с поразительным бесстрастием.

Возможно ли это, спросил он себя. Неужели гипноз открыл ее зрение? Распутал какую-то запутанную дорожку в ее блестящем уме? Возможно ли это?

Сирена родилась слепой, и это было наименьшей из ее трагедий, когда отец ее нашел. Недоедание и переохлаждение было так же легко преодолеть, как и отсутствие социальной осведомленности. Богатство, любовь и преданность Лоров вернули ее к нормальной жизни еще до того, как она произнесла первые слова. Но слепота осталась, глубоко укоренившись в ее детской душе и теле. Природа этого заболевания так и не была точно диагностирована, хотя состояние и влияние семьи позволили обратиться к лучшим специалистам Европы. Были высказаны самые разнообразные и неутешительные мнения о причине проблемы и очень мало убедительных доказательств, которые могли бы послужить основой для лечения. Один из старых друзей ее отца и Марэ из Лондона предложил операцию. Но предложенная операция казалась неопределенной и экспериментальной, и Лор не собирался позволять своей драгоценной дочери подвергаться опасностям, связанным с анестезией и инфекцией, если равновесие между ними и лечением и восстановлением было серьезно нарушено, и не в пользу Сирены.

— Сирена, что ты видишь?

— Я думаю, это зрение, но я не знаю, Оом.

— Опиши мне это.

Он знал, что ему не следует двигаться в этом направлении; он должен был яростно приводить ее в чувство.

— Я думаю, что это что-то невидимое, и оно живет на том дереве, где птицы не щебечут.

— Что? — едва выговорил Марэ.

— Невидимое, и оно приближается.

Она подняла руку и описала плоской ладонью круг над головой, как бы описывая нимб. Этот неясный жест заставил мужчину, говорившего мягко, встрепенуться. Холодный озноб пробежал по теплу дня и спрятался в его крови.

— Закрой глаза, Сирена. Закрой глаза.

— Но, Оом, оно уже близко.

— Никаких но, Сирена, закрой глаза, это дождь приближается.

— Но зрение.

— Никаких но, закрой глаза.

Холод в его крови превратился в яростный лед, и теперь его мышцы скопировали его, а стройное тело напряглось, чтобы притянуть ее к себе.

— Дождь приближается, ты в своей высокой комнате, где все спят за соседней дверью. Ты дома, а дождь приближается, ты слышишь его?

После паузы, которая, казалось, длилась целую вечность, она снова повернула к нему голову и закрыла глаза.

— Да, Оом, слышу.

— Он приближается, и ты просыпаешься.

— Да, Оом.

— Теперь ты проснулась.

Ее веки открылись, и на лице появилась сияющая улыбка. Тяжесть и напряжение спало с его костей, как с проржавевших доспехов. Она посмотрела прямо на него, и ее сияние сказало ему, что все в порядке. Ее незрячие глаза заблестели