Разделенный - Брайан Кэтлинг

Когда отец Тимоти возвращался домой, это путешествие показалось ему более насыщенным, более ярким, чем любое другое. Высокие скалы и зазубренные отроги были подписью иной геологии, более древнего и чуждого осколка горы, выглядывающего из волн. Отцу Тимоти пришлось проделать долгое путешествие по этим отвесным склонам, следуя козьими тропами от пологой кромки моря, где он стоял в полосе прибоя, чтобы остудить ноющие ноги, к высокому обрывистому камню. Преимуществом этого места был прекрасный вид. Он мог окинуть взглядом Божью землю так, как никогда раньше, представить миллиарды волн и бездонное великолепие моря. Ветер обдувал его в ослепительном свете, когда он отдыхал после утомительного подъема. Чайки и моевки пели на фоне озона, и он поразился силе открывшейся перед ним красоты. Он выполнил свою задачу и отнес ящик дикарям на берегу. Он встретился с мерзостью под названием Одинизуильямсов и не понял ее значения. Он был рад покинуть это место с его неразберихой и вернуться в свой приход. Он заслужил обещанную передышку от вторжений, которые так потрясли его маленькую жизнь, и теперь хотел только простого повседневного существования.

Он надеялся вернуться к своим скромным обязанностям и уединенной жизни без вмешательства властных видений, настойчивых старух и неестественных детей, нарушавших его покой и душевное равновесие. Он развязал ремешок шляпы и снял ее, крепко прижимая к лицу, защищаясь от пронизанных солнцем порывов ветра. Он вытер вспотевший лоб, давая солености осушить его, и крепко зажмурил глаза от яркого света. Он повернулся и посмотрел назад, на эстуарий — тот уже затерялся в изгибе пути, который он преодолел. И эстуарий, и Морские Люди скрылись из виду, и он надеялся, что никогда больше их не увидит. Он прикинул, что, должно быть, уже прошел половину пути, и повернулся, чтобы посмотреть в будущее и на свое возвращение, опасаясь аномалий, которые, возможно, все еще витали вокруг Кармеллы и Модесты. Была слабая надежда, что они, возможно, уехали. Они сказали, что к ним пришлют гонца, который выведет их из деревни навсегда — серафим проведет их в рай, где они смогут вечно укрываться под древом познания. Он посмотрел на извилистую козью тропу и представил, как они ковыляют по этой зыбкой дороге. Он молился об их уходе, об их постоянном отсутствии в его жизни. А еще его мучила запоздалая мысль: действительно ли он мог бы встретиться с ними на этом, единственном пути. Он напряг зрение и все свое ожидание, бессознательно выискивая малейшее движение, затем ухмыльнулся и нахмурился на свою глупость. Он стряхнул с себя все мысли о них, снова надел шляпу, почувствовав, что ее влажность успокаивает. Ее кожаный ремешок теперь был холодным от конденсации. Он взял свой посох и продолжил свой путь домой, желая провести как можно больше времени в оптимистичном сияющем воздухе.

Единственным изъяном в его путешествии был сверток, всосанный приливом в расщелину под самой высокой частью пути. Его разум пел в ярком прозрачном воздухе, когда мелкая галька начала скользить у него под ногами, поднимая облако песка, и стала падать с края дорожки, которая с внешней стороны была почти отвесной. Он ухватился за дикий тимьян, растущий на внутренней стороне утеса, и вцепился в колючую тесноту, чтобы удержаться на ногах и укрепить скользкую опору для ног. У него перехватило дыхание, а сердце бешено заколотилось, когда его посох с грохотом упал на камни внизу. Он подождал, пока сердце не успокоилось и земля не перестала дрожать, и перебрался через сыпучую осыпь на более твердую почву. Оказавшись в безопасности, он присел на твердые камни, чтобы полностью вернуть самообладание. Именно тогда он увидел черную массу, двигавшуюся взад и вперед по вади внизу. Он не мог сказать, было ли это животное или сверток тряпья. Определенно не плавник или водоросли. Сверток был более компактным и волны катали его по мелководью. Белый кусочек то появлялся, то исчезал из поля зрения, и в какой-то момент ему показалось, что это лицо. Но после следующей волны сверток стал больше походить на бесформенную пену, просто прилипшую к матовой поверхности. Он убедил себя, что это всего лишь игра его воображения, превратившая совершенно обычное происшествие в зловещее событие. Он устал от своих предположений и начал медленно спускаться с отвесной скалы, возвращаясь на более твердую почву, которая прогнала неприятные мысли из его головы.

Он двинулся дальше, желая вернуться домой к вечеру, и, по мере приближения к своей родине, к безлюдным землям, начал узнавать особенности пейзажа. Мысли о Кармелле и Модесте вернулись — но они были совсем другими. Все отвратительное и противоестественное как магнитом притягивалось к старухе, в то время как мысли о Модесте становились более чистыми и даже приятными. С каждым энергичным шагом воспоминание о девушке согревало и укрепляло его, пока он не почувствовал сильную тревогу из-за опасения, что больше ее не увидит. Он хотел увидеть Модесту, хотел дышать тем же воздухом и наблюдать, как двигаются ее руки и ноги. На обратном пути воспоминание о ее прекрасном саркастическом лице сменилось воспоминаниями о волшебных взглядах на ее растущее тело, о ее наготе и плодовитости, которая пульсировала внутри нее. Он понимал, что становится одержимым и что это неправильно. Он знал, что хочет увидеть ее и прикоснуться к ней, но также знал, что никогда этого не сделает, потому что в глубине сердца души ожидал, что она ушла. Ушла, даже не вспомнив о нем. Но надежда липла к его ботинкам, как пыльная почва, когда он, спотыкаясь, бежал по террасированным полям к дому Кармеллы. Песок и камни захрустели у него под ногами, когда он резко остановился, одетый в черное и побежденный, согбенная тень под палящим солнцем.

Он всхлипнул и глиняно-серым кулаком ударил себя в грудь, когда увидел цепочку на двери закрытого дома. Он стоял, дрожа, не в силах решиться прикоснуться к тяжелому висячему замку, не обращавшему на него внимания, поскольку тот разжигал в нем безжалостное пламя, которое начинало перевернутую алхимию превращения страстного желания в мучительное отчаяние.

В конце концов, он собрался с силами настолько, что подошел к дому и заглянул сквозь ставни в темное нутро, почти ожидая найти записку, которую она могла оставить для него. Ничего не было видно. Он спросил себя, кому эта несчастная старуха доверила ключ от своего двора, чтобы присматривать за животными, когда увидел, как в воздухе развернулось сияние. Рядом с одним из окон теплый свет