Разделенный - Брайан Кэтлинг

ее ярости, и Гертруда не хотела разделять с ней ни того, ни другого. Было и что-то еще, растущая тень между ними, словно их разделяла какая-то часть Измаила или что-то еще. Она пришла к выводу, что, возможно, это чувство было в ней всегда и исходило от странного и великолепного сердца Сирены. Разве не бывает так, что сильные чувства всегда требуют противовеса, параллельного, если не прямо противоположного? Гертруда всегда чувствовала некоторую неприязнь в своей ближайшей подруге. Сначала это была трудность от ее знакомства с Измаилом. Это чувство проявилось и при рождении Ровены, и теперь она почувствовала, что оно снова появляется. Гертруда была единственной свидетельницей того, что Измаил выжил, и это каким-то образом делало ее причастной к его обману. Она боялась, что Сирена размышляет о своей боли и воспринимает Гертруду как рамку, в которой та хранится. Богато украшенную рамку, в которой всегда была какая-то часть Измаила, которую она никогда не видела. Может быть, даже его искренняя часть, если кто-нибудь вообще мог в это поверить. Посещения Тадеуша стали для нее важными. Этот добрый молодой человек был надежным защитником от беспорядочного насилия, которое, казалось, вот-вот разразится и заполнит ее жизнь. Он также разделял ее печаль, никогда не сравнивая ее со своей собственной.

Во время последнего визита Тадеуша она неожиданно рассказала ему больше, чем когда-либо прежде, и больше не боялась последствий.

— Мета все еще здесь, иногда мне кажется, что я вижу ее краем глаза. Я все еще разговариваю с ней. Ты знал об этом?

— Нет, госпожа Гертруда, — сказал Тадеуш, когда они оба стояли в холле, оглядывая сверху донизу пустую лестницу.

— Что ж, я верю, что она здесь.

— Да, мэм. Но я не знаю, где она может быть, мы оба обыскали дом. Уже дважды.

— Ты считаешь меня неуравновешенной, Тадеуш?

Он посмотрел на пол и свои большие ботинки, стоптанные и часто чинимые.

— Не было бы ничего удивительного, если бы я была.

— Да, мэм.

— Так много ужасных событий, одно за другим. Их достаточно, чтобы свести с ума любого. — Она посмотрела на него, губы ее дрожали, горло сжалось, внутренности превратились в песок и капли. И вдруг он показался ей другим. Стоящим в другом месте. Он был самым необычным, не похожим ни на кого из тех, кого она когда-либо знала. Он был самым обычным человеком, которого она когда-либо встречала, несмотря на его странные, неловкие руки. Пугающая быстрота этого открытия застала ее врасплох. Она никогда не понимала нормальности, и теперь это нахлынуло на нее. Не как утомительная, хамская поверхностность, как она всегда подозревала. Но как успокаивающий прилив тепла. Как такое могло быть? В это мгновение все открылось. Она снова посмотрела на высокого сутулого молодого человека, который теребил в смущенных руках свою помятую фетровую шляпу. Он был сыном своего отца, но без его широты и солидности. Вместо этого в нем чувствовалась гибкая заботливость, как у стройного деревца, растущего в дупле дуба. Длинная челюсть и нос, и уши, предназначенные для слушания. Его карие глаза были такой же формы, как у Меты, и в них тлела доброта, которая когда-то так освещала выражение ее лица. Гертруда никогда раньше по-настоящему не разглядывала его, и она обнаружила, что ей он нравится. Ясность этого заставила ее покраснеть и пошатнуться. Он был полной противоположностью Измаилу во всех отношениях. Казалось, он ничего не хотел и предлагал свою помощь застенчиво, как дорожка или молитвенный коврик.

— Я не думаю, что вы сумасшедшая, — сказал он, продолжая разглядывать свои ботинки и не замечая вспыхнувшего интереса в ее глазах. — Это благодаря вам мы все остались в здравом уме. — В его голосе послышался крошечный треск, и он прочистил горло, чтобы собрать себя воедино и загнать обратно эмоции, которые накапливались под ним.

Она увидела его бедственное положение и действовала, не задумываясь и не произнося ни слова. Она пересекла разделявшее их пространство, взяла у него шляпу, повесила ее на вешалку в прихожей и взяла его руки в свои. Никто никогда так не делал, никто никогда не держал их. Даже его мать, которая помогала ему умыться и одеться, когда он вернулся после перемены рук. Гертруда схватила их, и, пока он не знал, что делать, она целомудренно прижала их к теплу своего лона. Он мгновенно и всепоглощающе влюбился в нее. Он не смел пошевелиться. Слезы спешили сформировать в мощный гейзер внутри его неуклюжего размера, и он боялся обидеть ее из-за не по-мужски выраженных эмоций, боялся, что его прикосновение может оскорбить ее, даже случайное касание тыльной стороны его пойманных лап. Но больше всего он боялся, что его реакция разбудит его от сна, в котором он сейчас находился, и отбросит его прочь, в реальность, где вообще ничего нет. Ведь это, несомненно, был сон, чем же еще это могло быть? Он поднял глаза и она склонила свое улыбающееся лицо, чтобы встретить его взгляд на полпути. Это было все, даже слишком многое, и оно снова удвоилось, и он потерялся в ней навсегда.

Мета слышала, как они замерли на лестнице. Слышала, что они молчали и не двигались внизу, в холле. Она не осмелилась прокрасться вниз, чтобы посмотреть, в чем дело. Ей хотелось просунуть голову между перил и посмотреть на них сверху вниз, но вместо этого она прижалась лбом к полированному дереву пола и вдавила в него ухо, пытаясь ощутить дом и убедиться, что им ничего не угрожает. У нее больше не осталось страха за себя; он не израсходовался, но преобразился: сжался, чтобы закалить ее решимость.

Гертруда придвинулась ближе; она развела его руки и обхватила ими себя, вжимаясь в его крепкие объятия, склонив голову на его бьющуюся грудь. Он обнял ее и почувствовал, как ее вес уступает его рукам, сила наполняет их уверенностью, которой у него никогда не было прежде. По всему дому проходили различные уровни трансформации, разные вибрации касались старых стен и заставляли их перешептываться. Они содрогались между собой и в маленьком компактном теле Меты, лежащей наверху.

Они спали вместе, не занимаясь любовью, — или, лучше и точнее сказать, любовь заставляла их находиться вместе без каких-либо сексуальных контактов. Они обнимали друг друга, полностью одетые, в самой необычной постели, где слезы и объятия связывали их в безмолвном союзе. Изнеможение и облегчение сплели их воедино, так что, когда сон и удивление, бодрствование и дремота сменились друг другом, они стали единым целым. На рассвете возникло новое существо.

Мета все это