Разделенный - Брайан Кэтлинг

который несла Кармелла, качается вверх и вниз рядом с ней на оживленных волнах. Одна из буханок хлеба уже вырвалась на свободу и уплывала в море, подгоняемая стайкой мелких рыбешек, кружащихся под ней. Модеста встала и позвала серафима. Через две минуты она уже забыла о деревне и обо всем, что там произошло. Она больше никогда не вспоминала о старухе. Но время от времени, очень редко, ее язык вспоминал рыбный суп, который дымился в коричневых мисках в том старом доме, где-то в глубине ее забывания.

Серафимы — любопытные существа, подумала она, но величие этого казалось странно потускневшим и сломленным. Она знала, что его беспорядочные поступки и неряшливый полет должны иметь смысл, и что эти осколки мудрости всегда были неясны или невозможны, и постоянно были скрыты от глаз людей. Истинное великолепие ослепило бы их, ибо разве серафимы не восседали под троном Бога и не купались в его свете, воспевая ему вечную хвалу? Вот почему их называли огненными. Его облик казался далеким от этого. Его мрачные судорожные кувыркания напоминали скорее о деревенском пьянице, чем об ангеле Божьем. Она устала думать об этом и крикнула вперед, что собирается поспать, найдя несколько мягких папоротников среди колючек и вьющегося тимьяна на откосе.

В ту ночь ей приснился ее первый сон, и, проснувшись, она не знала, что с ним делать; картины, запахи и щемящая боль в сердце, возможно, были воспоминаниями, выплеснувшимися на чересчур яркий день. И по мере того, как сон угасал, огромная пустота утраты проникала в каждую живую щель там, где он был. Его все еще свежая и крепнущая форма наполнялась удивлением, которое стремилось стать реальным и ощутимым. Извивающееся зарождающееся осознание, которое ощущалось только под давлением. На несколько драгоценных, безумных и пугающих мгновений оно заполнило ее разум и стало таким же реальным, как и все остальное. Впервые за свою короткую жизнь она была застигнута врасплох, и это изменило все ее представления о мире, который, как ей казалось, она понимала и которым так властно обладала. Когда последние клочки сна рассеялись, она поняла, что у нее нет возможности удержать его или вернуть обратно. Этот великий дар был украден солнцем, когда оно втекло в границы ее зрения. Реальность сна исчезла, не оставив никаких зубов образа, на которых можно было бы сосредоточиться. Но его невидимые десны грызли весь день, медленно размягчая и растворяя контуры ее неумолимой ясности.

Это был момент, когда Ворр заговорил с ней. Первое прикосновение к его бесконечной необъятности. Высоко на утесах над морем, на вершине противоположности. Деревья пришли к ней со вкусом крещенской воды, наполнившей ее рот. Воспоминание об этом было подобно объятию, и она подняла руки над головой, чтобы ветер мог ощутить ее очертания. Мурашки пробежали по ее пятнистой коже, и она снова переместилась в тело узнаваемости.

Казалось, прошло много дней, прежде чем она, наконец, потеряла серафима и окунулась в новый мир вертикальных звуков и пестрого величия, где, как она знала, она была дома, среди бритых порывов ветра и необузданных голосов птиц и обезьян, которые сновали между звучными деревьями. Это был не предмет из сновидения, а гигантская реальность, которая придавала ее сну физическое измерение. Ее Ворр, который увеличивал ее в размерах. Сейчас она похудела, но росла быстрее, и ее пятнистая кожа туго обтягивала удлиняющиеся кости. Каждую ночь ей снились сны, и их загадочность заставляла ее расти под стать деревьям; другая вселенная тургора, заключенная в стенах и давлении ее сознания. Ее поступь была легкой, а ее бесшумность удивляла животных, встречавшихся на ее пути. Она останавливалась напиться на внезапных полянах, наслаждаясь ярким вкусом холодной воды и ощущая, как меняется ее вкус. Она почти ничего не ела, потому что не знала, что такое еда. Все, что было приготовлено для их путешествия, упало с утеса вместе с Кармеллой. Модеста теперь ела ягоды и коренья, жевала листья, а иногда и личинок, которые прятались в тени на их нижней стороне. Она не подозревала, что постепенное истощение сказывалось на ее разуме так же, как и на теле, и что все более яркие сны подпитывали ее голод. На четвертый день пребывания в лесу она почувствовала сильную усталость и прилегла у быстрой воды, не в силах ни на что, кроме сна.

Сон, пришедший в пятнистом свете, был мягче, чем другие. К ней пришел Человек Без Субстанции и сказал, что он ее крови, что он ее дедушка. Он приходил к ней раньше, но никогда не являлся во сне и никогда наяву. Его звали Эдуард, и он сказал ей, что всегда знал, что она приедет на другой конец света, и что он закопался в землю на своей стороне света, чтобы послать ей подарки. Она сказала, что они еще не прибыли, потому что время между ними было слишком толстым. Как и земля, сказал он, и это истощало его в последний год его жизни. Он попытался улыбнуться ей, когда говорил это, но его лицо не было создано для этого и застыло на полпути. Они стояли в странном месте, которое он называл садом, и он показывал на множество грубо вырытых ям, наполненных водой и похожих на глаза. На краю сада дома были нагромождены один на другой, так что целая стена окон смотрела вниз. Тряпка за одним из них дернулась, и она поняла, что за ними наблюдают. И тут она проснулась.

Глава Четырнадцатая

Мета спала на лестнице и пряталась от всех. После того, как останки Муттера унесли, она стала перемещаться по комнатам Кюлер-Бруннен, никогда не задерживаясь в одной и той же комнате дольше, чем на несколько часов. Она пряталась, когда Тадеуш приходил поговорить с ней. Она спряталась во время единственного визита матери и пряталась от полиции. Ей не нужно было прятаться от Гертруды, потому что Гертруда не могла ее видеть. Даже когда она лежала на лестнице или рыдала в той же комнате, смирившись с уникальной неспособностью хозяйки ее увидеть. Но в основном она была одна. Гертруда рассказала семье и полиции, что Измаил застрелил Муттера, а затем убежал. Сначала полиция не поверила ей, будучи убеждена, что преступник был казнен за несколько часов до этого. Только после ее непрекращающихся требований они откопали деревянную голову в маске и сняли с головы покров прежде, чем известь успела нанести какой-либо серьезный ущерб. Это была не голова Измаила Уильямса. Действительно, один