Пламя и кровь - Джордж Мартин

настоящие или вымышленные, стали досужими сплетнями при дворе. Был пущен слух о любви Изабель Стонтон к вину, байка о потере невинности Элинор Масси рассказывалась на все лады, Розамунд Дарри, как поговаривали, скрывала шесть сосков под лифом (якобы потому, что ее мать переспала с собакой), Лиру Хейфорд обвинили в удушении младенца-брата в приступе ревности, болтали что «три Джейны», (Джейн Смолвуд, Джейн Мутон и Джейн Мерривезер) любили, нарядившись оруженосцами, посещать бордели на Шелковой улице, целуя и лаская женщин, словно были тремя мальчишками.

Вся эта клевета достигала ушей короля, кое-что из уст Грибка, ибо, по признанию шута, ему было «щедро» уплачено, чтобы настроить Эйгона III против тех или иных девиц. После смерти королевы Джейхейры карлик часто бывал в компании его милости. Хотя его шутки не могли рассеять уныние короля, они веселили Геймона Белокурого, поэтому Эйгон вызывал его ради мальчика. В своем «Свидетельстве» Грибок говорит, что Тессарио Большой Палец дал ему выбрать между «серебром и сталью», и «к своему стыду, я дал ему убрать кинжал в ножны и схватил милый моему сердцу толстый кошель».

Если верить слухам, слова были не единственным средством, которым лорд Анвин пытался выиграть свою тайную войну за сердце короля. Конюх был найден в постели Тишары Ланнистер вскоре после того, как было объявлено о бале; хотя леди Тишара уверяла, что парень влез в ее окно незваным, проверка великого мейстера Манкана показала, что ее девичество нарушено. Люсинда Пенроз была схвачена бандитами во время соколиной охоты у Черноводного залива менее чем в полудне пути от замка. Ее сокол был убит, лошадь украдена, и один из мужчин удерживал ее, пока другой разрезал ей нос. Милая Фалена Стокворт, жизнерадостная девочка восьми лет, игравшая иногда в куклы с маленькой королевой, упала с винтовой лестницы и сломала ногу, тогда как леди Баклер и обе ее дочери утонули, когда лодка, перевозившая их через Черноводную, пошла ко дну и затонула. Некоторые люди начали говорить о «проклятии Дня Девы», в то время как иные, более сведущие в методах власти, видели работу незримых рук и держали языки за зубами.

Был ли десница и его подручные в ответе за эти трагедии и несчастья, или они были случайны? В итоге это не имело значения. Со времен правления короля Визериса в Королевской Гавани вовсе не бывало балов, и этот бал не был похож ни на один прежний. На турнирах прекрасные девы и знатные дамы соперничали за честь именоваться королевой любви и красоты, но то царствование длилось лишь одну ночь. Кого бы из девиц ни выбрал король Эйгон, она станет королевой Вестероса до конца жизни. Знать съезжалась в Королевскую Гавань из крепостей и замков, изо всех концов Семи Королевств. Стремясь сократить число гостей, лорд Пик постановил, что состязание будет ограничено девицами благородной крови в возрасте до тридцати лет, но даже так более тысячи девушек заполонили Красный замок в назначенный день, наплыв больший, чем десница мог сдержать. Они прибыли даже из-за моря; принц Пентоса прислал дочь, архонт Тироша — сестру, и дочери древних домов приплыли из Мира и даже из Старого Волантиса (хотя, к сожалению, никто из волантийских девушек не достиг Королевской Гавани, в пути они были похищены корсарами с островов Василиска).

«Каждая девица казалась красивей предыдущей, — говорит Грибок в своем «Свидетельстве», — сверкающие и кружащие в шелках и драгоценностях, они явили ослепительное зрелище, направляясь в тронный зал. Было трудно представить что-то более прекрасное, разве что все они прибыли бы обнаженными». (Одна так и поступила, в полном смысле слова. Мирмадора Хейн, дочь лиснийского магистра, облачилась в накидку из прозрачного сине-зеленого шелка, подчеркивающую ее глаза, лишь с усыпанным драгоценными камнями поясом под ней. Ее облик вызвал волну шока по всему двору, но королевские гвардейцы не допустили ее в зал, пока она не сменила наряд на менее откровенный).

Несомненно, эти девицы сладко грезили о том, чтобы станцевать с королем, очаровать его своим умом, обмениваться робкими взглядами поверх чаши вина. Но не было ни танцев, ни вина, ни возможности для беседы, будь она остроумной или скучной. Собрание не было настоящим балом в обычном смысле слова. Король Эйгон III сидел на Железном троне, одетый в черное, с золотым обручем вокруг головы и золотой цепью на шее, когда девицы шествовали перед ним, одна за другой. Пока королевский герольд объявлял имя и род каждой претендентки, девушка делала реверанс, король кивал ей, и наступал черед следующей. «К моменту представления десятой девицы король, несомненно, успел забыть первую пятерку, — сообщает Грибок, — Папаши вполне могли протолкнуть дочерей в очередь на следующий круг, и некоторые из самых хитрых, вероятно, так и сделали».

Горстка девиц похрабрее имела смелость обратиться к королю, стараясь запомнится. Эллин Баратеон спросила его милость, нравится ли ему ее наряд (позже ее сестра болтала, что вопрос был: «Вам нравится моя грудь?», но в том нет правды). Алисса Ройс сказала, что проделала весь путь из Рунстоуна, чтобы быть с ним сегодня. Патриция Редвин пошла еще дальше, объявив, что ее отряд прибыл из Арбора и трижды был вынужден отбивать атаки разбойников.

— Я попала в одного стрелой, — гордо заявила она, — прямо в задницу.

Леди Анья Уэзервакс, в возрасте семи лет, сообщила его милости, что ее коня зовут Яркое Копытце, и она очень его любит, и спросила, есть ли у его милости тоже хорошая лошадь. («У его милости сотня лошадей», — нетерпеливо ответил лорд Анвин). Другие попытали удачу, восхваляя его город, его замок и костюм. Северянка по имени Барба Болтон, дочь Дредфорта, сказала:

— Если вы отправите меня домой, ваша милость, отправьте меня с провизией, ибо снега глубоки, а ваши подданные голодают.

Самый смелый язычок принадлежал дорнийке, Морие Кворгил из Песчаника, которая, поднимаясь из реверанса, сказала с улыбкой:

— Почему бы вашей милости не спуститься оттуда и не поцеловать меня?

Эйгон не ответил ей. Он никому не отвечал. Он кивал каждой девице, давая понять, что он услышал их. Затем сир Марстон и Королевская гвардия отправляли их своим путем.

Музыка разносилась над залом всю ночь, но была едва различима в шарканьи шагов, шуме разговоров, и,