Пламя и кровь - Джордж Мартин

временами, в слабых, тихих звуках плача. Тронный зал Красного замка, подобный пещере, превосходит любой зал в Вестеросе, кроме покоев Черного Харрена. Однако с собранием более тысячи девиц, каждая со свитой из родителей, братьев и сестер, охраны и слуг, он вскоре стал слишком переполнен, чтобы двигаться, и удушающе жарким, хотя снаружи дул зимний ветер. Герольд, назначенный оглашать имена и происхождение каждой из прекрасных девиц, лишился голоса и его пришлось заменить. Четыре претендентки упали в обморок, как и дюжина матерей, несколько отцов и септон. Один толстый лорд упал без сознания и умер.

«Ярмаркой скота на День Девы» назовет позднее этот бал Грибок. Даже певцы, столь превозносившие его заранее, мало что могли воспеть, когда событие свершилось. Сам король казался все более нетерпеливым, когда проходили часы, а парад девиц все продолжался. «Все это, — говорит Грибок, — было именно тем, чего желал десница. Каждый раз, когда его милость хмурился, ерзая на своем месте, или очередной раз устало кивал, вероятность, что он выберет леди Репку возрастала, рассуждал лорд Анвин».

Мириэлла Пик прибыла в Королевскую Гавань почти за целую луну прежде бала, и ее отец позаботился о том, чтобы она проводила часть каждого дня в компании короля. С каштановыми волосами и карими глазами, широким веснушчатым лицом и неровными зубами, из-за которых она стеснялась улыбаться, леди Репка в свои четырнадцать была на год старше Эйгона. «Она не блистала красотой, — говорит Грибок, — но она была свежа, мила и любезна, и не похоже, что она была неприятна его милости». За те две недели, что предшествовали Дню Девы, поведал нам карлик, лорд Анвин устроил так, чтобы Мириэлла разделила полдюжины ужинов с королем. Приглашенный для увеселения на время этих долгих неловких застолий, Грибок рассказывает нам, что король Эйгон мало говорил за едой, но «казалось, ему было спокойнее с леди Репкой, чем когда-либо с королевой Джейхейрой. Сказать по правде, и с леди Репкой ему было совсем не спокойно, но он, похоже, не считал ее присутствие неприятным. За три дня до бала он подарил ей одну из кукол маленькой королевы. «Вот, — сказал он, сунув куклу ей в руки, — это вам». Возможно, это были не те слова, о которых мечтают юные невинные девы, но Мириэлла приняла этот подарок как знак внимания, а ее отец был очень доволен».

Леди Мириэлла взяла куклу с собой, когда сама явилась на бал, держа ее на руках, словно дитя. Она не была ни первой из представленных (эта честь выпала дочери принца Пентоса), ни последней (Генриетта Вудхалл, дочь ленного рыцаря с Сосцов). Ее отец приглядел, чтобы она предстала перед королем в конце первого часа, достаточно поздно, чтобы его нельзя было обвинить, что он дает ей преимущество, но и достаточно рано, пока король Эйгон оставался вполне бодр. Когда его милость приветствовал леди Мириэллу по имени и сказал не только: «С вашей стороны было любезностью прийти, моя леди», но также: «Я рад, что вам нравится кукла», ее отец, несомненно, воспрял духом, поверив, что все его тщательные расчеты принесли плоды.

Однако все это было нарушено в один миг единокровными сестрами короля, теми самыми близнецами, чье наследование Анвин Пик был столь настроен предотвратить. Оставалось менее дюжины девиц, и толпа уже в немалой степени рассеялась, когда внезапно трубы возвестили о прибытии Бейлы Веларион и Рейны Корбрей. Двери тронного зала распахнулись, и дочери принца Деймона вместе с потоком зимнего воздуха въехали в зал на конях. Леди Бейла была в тягости, леди Рейна — бледна и худа после выкидыша, но редко они выглядели более похожими. Обе были наряжены в мягкий черный бархат с рубинами у горла, и трехглавый дракон дома Таргариен был у них на плащах.

Возвышаясь на паре угольно черных коней, близнецы проехали весь зал рука об руку. Когда сир Марстон Уотерс из Королевской гвардии преградил им путь и потребовал, чтобы они спешились, леди Бейла полоснула его по щеке своим хлыстом. «Его милость, мой брат, может мне приказывать. Ты не можешь». У подножия Железного трона они сдержали коней. Лорд Анвин бросился вперед, требуя объяснений. Близнецы обратили на него не больше внимания, чем если бы он был прислужником.

— Брат, — сказала леди Рейна Эйгону, — если тебе будет угодно, мы привезли твою новую королеву.

Ее лорд-муж, сир Корвин Корбрей, вывел девочку вперед. Вздох пронесся по залу.

— Леди Дейнейра из дома Веларион, — хрипловато возвестил герольд, — дочь умершего и оплакиваемого Дейрона из этого дома и его леди-жены Хейзел из дома Харт, также покойной, воспитанница леди Бейлы из дома Таргариен и Алина Дубового Кулака из дома Веларион, лорд-адмирала, владыки Дрифтмарка и лорда Приливов.

Дейнейра Веларион была сиротой. Ее мать унесла Зимняя горячка; отец погиб на Ступенях, когда его «Верный сердцем» затонул. Его собственным отцом был сир Веймонд, обезглавленный королевой Рейнирой, но Дейрон примирился с лордом Алином и умер, сражаясь за него. Когда она стояла перед королем в День Девы, одетая в бледный шелк, мирийское кружево и жемчуг, с длинными волосами, сияющими в свете факелов, и щеками, зардевшимися от волнения, Дейнейра была лишь шести лет от роду, но так красива, что дух захватывало. Кровь старой Валирии была сильна в ней, что часто проявлялось в сыновьях и дочерях морского коня; ее волосы были серебристыми с золотыми прядями, глаза синие, как летнее море, кожа гладкая и белая, как зимний снег. «Она сияла, — говорит Грибок, — и когда она улыбнулась, певцы на галерее возликовали, ибо они знали, что здесь наконец была девица, достойная песни». Улыбка Дейнейры — одновременно милая, храбрая и озорная — преображала ее лицо, соглашались люди. Те, кто ее видел, не могли не подумать: «Вот яркая, милая, радостная малышка, идеальное противоядие мрачности юного короля».

Когда Эйгон III улыбнулся ей в ответ и сказал: «Спасибо, что пришли, миледи, вы очень красивы», даже лорд Анвин Пик наверняка должен был знать, что игра проиграна. Поспешно привели нескольких последних девиц, чтобы они представились Эйгону, но желание короля положить показу конец было настолько явным, что бедная Генриетта Вудхалл рыдала при своем реверансе. Когда ее увели, король Эйгон подозвал своего юного чашника, Геймона Белокурого. Ему была дана честь сделать заявление.

— Его милость возьмет