Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

«Я охотно верю», — улыбнулся Опал. «Ты всегда хочешь знать больше. Но вернёмся к теме: хотя может пройти очень много времени, пока разбитый ночной кошмар снова соберётся, но он это обязательно сделает, понятно? Это всего лишь вопрос времени. Я знаю пять ночных кошмаров, чьи заминолонимаз-структуры в плейстоцене были практически разбиты на атомы метеоритным дождём, и которые затем постепенно снова полностью собрались — но это заняло целую вечность».

Дилия запоминала каждую деталь и тут же скармливала её своему Пауку Памяти. «Это очень интересно», — правдиво сказала она.

«Я же совсем отвлёкся!» — изумился гном. «Я хотел всё это рассказать? Нет! Рассказал? Да! Я вообще-то никогда так много не говорю. Ты меня околдовала своей жаждой знаний, верно? Ты очень любопытна! Хочешь всё досконально узнать».

«Возможно», — кивнула Дилия. «Мой отец иногда называет меня своей маленькой губкой знаний, но я считаю это скорее оскорбительным. Губка только впитывает. И потом ничего не может с этим сделать, кроме как хранить. Я же…» Она запнулась.

«Ты же…?» — любопытно переспросил гном.

Но Дилия не ответила. Потому что это был момент, когда она наконец приняла, что всё это действительно не могло быть сном. Если в своих снах она узнавала что-то значительное или у неё появлялась грандиозная идея или озарение, то после пробуждения обычно выяснялось, что это было либо банально, либо полная чушь. Например, ей однажды приснилось, что радуги будут храниться вечно, если их порезать кубиками и замариновать в огуречном уксусе. Или что можно заработать целое состояние, если дрессировать дождевых червей вязать золото. Как вязать золото, её сон, конечно, не раскрыл. Не говоря уже о том, как заставить дождевых червей это делать.

Но такие сложные вещи, как заминолонимаз-структуры и расщепление ночных кошмаров, никогда раньше не передавались в её снах, и, главное, никогда не были столь правдоподобными. Это было настолько нереально, что могло быть только реальностью, не так ли? Кто, чёрт возьми, был этот безумный гном? И чего он от неё хотел?

«Итак, — продолжил он, невозмутимо, — чтобы вернуться к теме: с твоей ограниченной точки зрения я, возможно, кажусь очень старым. Но по общей шкале возраста ночных кошмаров меня, вероятно, отнесли бы скорее к молодым — почти юным. Ведь я в кошмарном бизнесе всего лишь пару сотен тысяч лет».

«Этакий молодой кошмар, значит», — изумилась Дилия. «По тебе и не скажешь».

«Спасибо!» Опал ухмыльнулся. «В временных масштабах ночных кошмаров это от силы несколько недель или месяцев. Кстати, первым существом, которому я подкинул кошмар, был мамонт. Сон заключался в том, что мамонта гнали маленькие агрессивные двуногие существа, которые бросали в него заострённые деревянные копья. А потом он ещё и угодил в угольное болото и…»

«Да-да», — отмахнулась Дилия. «Я поняла. Ты стар, но ещё не такой старый. Этот плач я достаточно хорошо знаю от моего отца, который тоже не хочет признавать, что его лучшие времена позади. Последний раз, когда он по-настоящему веселился, был, наверное, на его коронации. Это тоже было примерно в плейстоцене».

«У тебя довольно наглый язык», — возразил гном. «Тебе никогда не приходило в голову, что злодеи в вымышленных историях обычно обладают лучшими манерами, чем герои? Они часто вежливее, образованнее, тоньше. У них более богатый словарный запас, и они выражаются изысканнее. Зато герои обычно осыпают их грубыми оскорблениями и невежливостью. И знаешь что? Мы постепенно рискуем соответствовать этому клише». Он нарочито обиженно надул губы. «По крайней мере, если ты и дальше будешь такой бесчувственной, не говоря уже: наглой, дитя моё».

«Я не твоё дитя и не бесчувственна, — холодно ответила Дилия. — Я королевской крови и не состою ни в каких родственных связях с ночными кошмарами. И у меня, вероятно, лучшие манеры во всём королевстве, потому что я даже вежлива со своей болезнью. Я вежлива со своими болями. Я вежлива со своим головокружением». Она посмотрела гному прямо в его мерцающие глаза. «Я просто честна. И если тебе такая откровенность так сильно действует на нервы, то вы, кошмары, довольно мало выносите».

«Две вещи!» — страдальчески воскликнул Опал и протянул принцессе два вытянутых пальца. «Во-первых: не могла бы ты, пожалуйста, перестать смешивать меня с кошмарами? Да? Спасибо. Я же объяснил тебе разницу. Так что, если уж на то пошло, то, пожалуйста: вы, ночные кошмары. Но я также хотел бы возразить против этого обобщающего множественного числа! Отсюда моё второе: не могла бы ты, пожалуйста, в будущем говорить обо мне как о ночном кошмаре в единственном числе? Я — индивидуум. Не член клуба. Не член клана. Не часть стаи птиц или стада коров. Я — твой личный ночной кошмар». Он упрямо скрестил руки.

«Хорошо, хорошо!» — отмахнулась Дилия. «Не кошмар, а ночной кошмар… Уф! Запомню! Но эта разница, должно быть, действительно очень тонкая. Это что-то вроде разницы между посещает и избирает? Или ещё более тонкая? Как, например, между…» Она сделала крошечную искусственную паузу, чтобы проверить, слушает ли её гном. «Как, например, между… э-э… между… абгунстом и недоброжелательством?» Внутренне она торжествовала над своей маленькой промежуточной победой, над тем, что сумела в такой щекотливой ситуации вставить павлинье слово.

«Павлинье слово номер один: абгунст», — подумала она и вычеркнула его из воображаемого списка. Паук Памяти под обычное бряцание прибежал, схватил слово и утащил в свою сеть.

«Разница между завистью и недоброжелательством?» — спросил Опал. «Её я могу тебе объяснить. Как ночной кошмар, я, конечно, эксперт в вопросах зависти и недоброжелательства. Это прямо-таки профессиональная болезнь, что поделаешь?» Он пожал плечами. «Мы, кошмары, все изъедены завистью, и недоброжелательство — наше самое благородное качество. Иначе мы бы приносили счастливые сны».

«Звучит логично», — ответила Дилия.

«Не правда ли? К нашей профессиональной квалификации относится то, что мы никому не желаем добра. В смысле, ни спокойного сна, ни расслабления. Зависть для нас — мотивация и кредо, более того: это наука. Принцип. Идеал. Путеводная звезда». Голос Опала дрожал от гордости, затем он отчётливо откашлялся и снова заговорил нормально. «Итак: представь, что у тебя есть вкуснейшая сладость. Скажем, особенно вкусная конфета. И если бы кто-то не пожелал