Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Последующее поведение де Бонга было каким-то странно рассеянным и отсутствующим; казалось, он несказанно рад отделаться от меня. Поэтому покупка завершилась быстро, и я снова очутился на улице, прежде чем успел расспросить его о случившемся, — так поспешно он выпроводил меня вон. Я знаю, что у многих эйдернорнцев отношения с погодными явлениями можно назвать лишь суеверными, и потому предполагаю, что его поведение было связано именно с этим. Возможно, потом ему пришлось умилостивлять какого-нибудь духа ветра, жечь благовония или делать что-то в этом роде. Продолжая прогулку, я несколько раз взмахнул клёпером в воздухе, пока не почувствовал себя при этом идиотом и не спрятал штуковину под плащ.

И тут — наконец-то книжная лавка! Она тоже помещалась в одном из кривых, узких фахверковых домишек и носила не слишком оригинальное название «Книжная лавка „Пляжебег“». В её весьма скромной витрине лежало всего несколько книг: путеводитель по острову, который у меня уже есть; иллюстрированная книга о заболеваниях дыхательных путей, которой я наверняка не желаю владеть; книга о классификации местных ракушек; песенник с эйдернорнскими матросскими песнями на эйдернорнском диалекте. В качестве украшений служили немного рассыпанного прибрежного песка, несколько пыльных раковин и засохшая морская звезда. Если бы я искал место, воплощающее в книжной культуре и литературных достопримечательностях полную противоположность городу Книгороду, то, очевидно, я его нашёл. Сквозь пыльное стекло я различил в полутёмной глубине лавки старую тростниковую хутцу, апатично и неподвижно сидевшую у кассы, словно почти изголодавшийся и высохший паук, утративший всякую надежду, что в его сети ещё что-нибудь запутается.

Я обречённо вздохнул и, не чувствуя, что что-то упускаю, отказался осматривать скудный ассортимент этой книжной лавки. Будь там моя книга, это, пожалуй, лишь ввергло бы меня в ещё большее уныние. Придётся, видимо, добывать себе чтение в здешней городской библиотеке.

В завершение осмотра Косого Ряда я стоя проглотил у уличного лотка ещё две эйдернорнские булочки с сельдью, омаровым майонезом и морским огурцом — для обширных кулинарных опытов я был уже не расположен. Когда я наконец, совершенно измученный, со свинцовыми ногами ввалился в номер гостиницы, то застал гумдуделя спящим. Однако он тихо флейтил высокими нотами, отчего я вправе по крайней мере надеяться на более хорошую погоду назавтра. Коль гумдудель гу-у-удит — погодка будет гуд!

День выдался утомительный, но и познавательный, полный удивительных впечатлений. Однако самым удивительным в моём пребывании здесь до сих пор, дорогой мой Хахмед, остаётся, пожалуй, то, что я вот уже третий день нахожусь на так называемом Острове тысячи маяков, совершил уже несколько экскурсий и немало повидал, даже ночное световое представление в эйдернорнском небе, — но ещё ни единого маяка!

Пятое письмо

С тех пор как я в последний раз сообщал тебе новости, прошли ночь, целый день и ещё одна ночь. Из этого ты можешь заключить, дражайший Хахмед, что минувший отрезок времени отличался известной насыщенностью событиями, которая лишь теперь позволяет мне взяться за рассказ.

Я пишу это письмо с самым чудовищным похмельем, какое испытывал со времени заключительного празднества по случаю моего цикла лекций в Поэтологической академии Гральсунда, а это действительно кое-что да значит. Так что будь снисходителен к стилю, выбору слов и так далее. Вообще-то мне сильнее всего хочется отрезать себе эту тяжёлую голову и прибить к эйдернорнскому мёртвому столбу, лишь бы не думать ею! Каждой отдельной мысли приходится мучительно пробиваться сквозь закупоренные остаточным алкоголем извилины, даже идеи болят, словно головные орехи.

Но по порядку: вчера утром голова у меня ещё не была тяжёлой; напротив, я поднялся очень рано и совершенно трезвым, потому что в час, на который имеют право обрекать человека только врачи или ремесленники, мне предстояло пройти первую лечебную процедуру в САФЮАТ. Явиться на неё следовало ещё и натощак — вероятно, из чисто садистских побуждений. Поскольку позавчера вечером гумдудель совершенно отчётливо флейтил в самых высоких тонах, я рассчитывал на хорошую или хотя бы сухую погоду, надел лишь лёгкую одежду и не взял зонта.

По дороге в санаторий я обратил внимание — вероятно, этому способствовало отсутствие в такой час иных жизненных форм, — на великое множество тех птиц, в честь которых названа моя гостиница: пляжебегов.

Кроме меня, в пути был лишь один городской сборщик рыбьих костей, избавляющий ранним утром улицы от пищевых остатков океанического происхождения. Эйдергардского сборщика рыбьих костей, или, как его именуют в народе, «граатенкерла», следует представлять себе как смесь мусорщика, чумного доктора и утилизатора остатков: он собирает всё, что осталось от океанской фауны и грозит сгнить на суше. В городе служит около дюжины таких, и заняты они преимущественно тем, что избавляются от останков морских обитателей, ядовитых или способных стать ядовитыми в каком-либо отношении. Ведь на Эйдернорне традиционно едят и такие дары моря, которые грозят отравлением, — но лишь если забыть перед едой удалить вредные для здоровья части тела. Таковыми могут быть крайне ядовитая селезёнка селезёнкового угря, мозг йомойомо, кости серной мурены или щупальца октолягушки. В остальном же эти животные вполне могут считаться первоклассными деликатесами.

Задача граатенкерла — собрать все опасные остатки и профессионально их утилизировать. Для этого он ранним утром ходит по улицам, звонит в свой известный всему городу колокол, кричит: «Выносите грааты! Выносите грааты!» — и складывает токсичные рыбные отходы в свой граатенский ранец. При этом он дымит своей трубкой граатенкерла — изящной пенковой трубкой, всегда набитой табаком из пляжного овса, — в том числе чтобы заглушить порой неприятные запахи мусора.

Пляжебеги, как подчёркивает мой путеводитель, — охраняемый вид. Это редкая разновидность чаек, существующая лишь на Эйдернорне и ставшая одной из визитных карточек острова. Пляжебег — светло-серая птица с желтоватым клювом; его пронзительный истерический крик сразу убеждает, что перед вами прибрежная птица, чьи голосовые связки должны противостоять шторму и грому прибоя. У него есть пара совершенно взрослых, здоровых крыльев внушительного размаха, но по невыясненным пока