Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Кроме того, дорогой мой Хахмед, я набросал ещё несколько типичных эйдернорнских форм жизни, которых обычно не увидишь на замонийском материке.

По словам Фарокустоса де Бонга, особенно распространены те, что происходят из земноводной среды: тритониды и саламандрины, лягушонцы и хвостатолюди, жерлянцы и хелонцы, которых называют ещё черепахолюдьми.

Хелонцы телосложением и впрямь похожи на черепах, однако ходят прямо. Они способны втянуть голову так глубоко, что та исчезает в грудной клетке за рёбрами. На острове, где град размером с кокосовый орех, как говорят, не редкость, это свойство достойно зависти. Но, вопреки своей наследственности, хелонцы на удивление мало неповоротливы, более того — прямо-таки проворны и гибки. Поэтому они часто находят работу на парусных судах, поскольку хорошо лазают по мачтам и рифят паруса. Пусть вас не смущают и уж тем более не отталкивают их похожие на клешни рака руки, присоски, перепонки и жаброподобные выросты: к ним привыкаешь так же быстро, как к их булькающим голосам.

Короче говоря, на Эйдернорне формы жизни земноводного происхождения гораздо привычнее в городском пейзаже, чем где бы то ни было в Замонии.

Впервые увидел я и норнингцев — эйдернорнцев с другой половины острова, живущих большей частью в отдалённом городе Норнинге и его окрестностях, но ценимых в Эйдергарде как рабочая сила: говорят, они плетут лучшие сети на острове. Норнингцы всегда с головы до ног одеты в плотный тёмный лён и носят стилизованные птичьи маски, отчего производят несколько жутковатое впечатление.

Наконец, эйдергардских овцеводов я узнавал по их легендарным мореконьковым свисткам. Они, с позволения сказать, дорогой Хахмед, немного похожи на своих племенных животных, только вместо шерсти у них чешуя; на мой взгляд, они скорее добродушны, ограниченны и забавны, нежели страшны.

Кстати, в Косом Ряду я не видел ни единой мясной лавки, зато рыбные стояли одна рядом с другой. Вместо витрин во всех рыбных лавках были большие аквариумы, где плавали ещё живые редчайшие и благороднейшие морские твари — пока кто-нибудь не указывал на них пальцем, не покупал и не велел забить, расколоть, очистить от чешуи, вынуть кости или проделать с ними ещё что-нибудь такое, чего сам не слишком охотно делаешь с животными перед приготовлением. Тысячелетние омары, стоногие кальмары — здесь есть всё, что тщетно искали бы в рыбных лавках континента. Я видел живых морских коньков величиной с серые караваи, но не осмелился представить, как их готовят! Рискуя, дорогой Хахмед, снова навлечь на себя подозрения в небельхаймской враждебности, скажу: по-моему, совершенно естественно, что все эти рыбные лавки содержат небельхаймцы. Когда я наблюдал, как они в окровавленных передниках большими ножами разделывают этих экзотических морских животных, мой острый голод на время пропал. Запах из лавок был каким угодно, только не аппетитным. Впрочем, из мясных лавок пахнет не лучше.

А ещё там есть лавки плавника. То есть всего, что море выбрасывает на берега острова. Сейчас это звучит немного похоже на торговлю рухлядью или блошиный рынок, но ты бы удивился, чем всё это может оказаться: от высохшей акулы до целой пиратской мумии, от деревянных ног, усаженных раковинами, до полных морских сундуков, которые ещё запечатанными продаются как сюрпризные пакеты. Единственное условие для большинства товаров в этих лавках: они должны прибыть из моря. Скульптуры из дерева и пемзы, богато украшенные укулеле и мандолины, гигантские раковины, чудовищные высохшие морские звёзды, бутылки с настоящей почтой внутри, расписные кокосы с Острова Лап, резные деревянные маски с демоническими рожами, запечатанные воском античные вазы, червоточивая мебель всех видов. Обломки древних кораблей, усохшие головы и носовые фигуры. Находки якобы затонувших цивилизаций можно приобрести там за удивительно малые деньги. Я даже видел бутылку с высохшим лейденским человечком внутри.

Там же я обнаружил старую и необычайно вместительную эйдернорнскую морскую сумку из пропитанной китовой кожи; капитаны любят хранить в таких свои драгоценные морские карты, судовой журнал и прочие бумаги, чтобы уберечь их от воды. Продавец гарантировал, что она останется совершенно герметичной даже под водой. Поэтому я приобрёл её, чтобы в будущих экспедициях защищать свои записные книжки и наброски от непрестанного эйдернорнского дождя: у неё был ещё и удобный ремень через плечо.

Наконец я прошёл мимо резной мастерской клёперов, и имя на вывеске владельца заставило меня остановиться. Я достал из плаща визитные карточки, которые дал мне доктор Тефринт де Бонг, и сравнил их с вывеской. Так и есть: это была мастерская его брата Мануоло де Бонга. Я задумался. Прошёл ещё несколько шагов. Остановился. Задумался снова. А потом вернулся и вошёл. Короче говоря, на обещанных выгодных условиях я приобрёл там клёпер из китовой кости, который тринадцать месяцев смазывали маслом. На нём любезный резчик клёперов, как две капли воды похожий на своего брата-тритонида, выгравировал мои инициалы заострённым чайчьим клювом. Мануоло был чрезвычайно неразговорчив и почти застенчив — совсем иного склада, нежели его красноречивый и надменный брат. Он был из тех, кто предпочитает говорить своими умелыми руками, — у него их тоже было четыре. Общение дополнительно затрудняло то, что говорил он на высоком замонийском далеко не так безупречно, как врач-пульмонолог. Если эта дубина в моих неумелых когтях в конечном счёте ни на что не сгодится, то уж точно останется милым сувениром, которым я смогу немного похвастаться дома: Я в дюнах в кракенфик играл!

Но одно происшествие во время этой сделки показалось мне столь примечательным, что я всё-таки должен его описать, дорогой мой Хахмед. Когда я впервые взял в руки выбранный клёпер — я вытащил его из стойки, потому что он сразу мне понравился, — случилось нечто весьма странное. Дверь мастерской с грохотом распахнулась, словно на неё наступила призрачная нога. В комнату ворвался сильный ветер и заставил загреметь все клёперы и инструменты, висевшие на стенах. Мануоло де Бонг испугался, будто грянул гром. Он отступил от меня на шаг и выглядел так, словно только что встретил привидение.

Порыв ветра угас так же внезапно, как налетел, клёперы успокоились, а дверь, словно ведомая призрачной рукой, тихо затворилась. Мануоло де Бонг тоже расслабился так быстро, словно резко взял себя в руки. Я и сам слегка испугался: моя рука так крепко стиснула биту, а когти