Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

улице, поспешно юркнули в дома. Все пляжебеги собрались в дверных проёмах и прочих укрытиях под крышей, где, возбуждённо хлопая крыльями, кишели вперемешку, — зрелище особенно мерзкое, словно средневековая крысиная чума. Не успел я толком понять, что происходит, как с поразительной быстротой набежали толстые, жирные, зловеще выглядевшие тучи непогожего фронта. В считаные секунды на меня посыпался град величиной с кулак, отвесивший мне множество болезненных ударов по голове, а последовавший за ним ливень промочил меня до костей, прежде чем я успел добраться до ступеней санатория. Меня чуть не забили камнями! Запоёт гумдудель: ху-у — погодка будет хороша! — Как бы не так!

Мокрый до нитки, с карманами плаща, полными тающих градин размером с грецкий орех, и проклиная своего поющего погодного лягушонка в гостинице, я пробирался по унылым коридорам, пахнущим камфарой и эфиром. При этом я старался держаться как можно дальше от других пациентов, повсюду ковылявших, словно ходячие трупы; многие жалостно хрипели. Наконец я нашёл процедурную для промывания носа солёной водой и с гордостью предъявил подозрительной медсестре — тоже тритонке, но с кожей цвета ржавчины — своё особое удостоверение. Меня и впрямь тут же пропустили без очереди, мимо по меньшей мере десяти ожидавших пациентов, которым лечение требовалось куда больше, чем мне. Доктор де Бонг не хвастал: теперь я действительно был премиум-пациентом люксовой категории. Пусть теперь кто-нибудь скажет, что литература не кормит! Несколько воспрянув духом от такого предпочтения, я вошёл в процедурную, где, однако, кривая моего настроения тотчас же резко рухнула вниз.

Почему, мой лучший друг Хахмед, в медицинских учреждениях так мало стараются смягчить страхи пациентов несколькими успокаивающими интерьерными находками? Неужели клиники и впрямь должны всегда выглядеть настолько клинически? Неужели так трудно выбрать приятный цвет для стен и расставить несколько горшков с растениями? Повесить несколько красивых картин? Распространить аромат еловой хвои или зажечь благовоние, чтобы перебить резкие запахи дезинфицирующих средств, напоминающие лишь о заразных болезнях и пересадке органов? Но и здесь всё было так же: царила обычная атмосфера смеси камеры пыток с холодильником. И я почти больше беспокоюсь о медицинском персонале, чем о пациентах. Интересно, как медсёстры и санитары могут день за днём работать в такой обстановке, не нанося непоправимого ущерба душе и рассудку. С моей лечащей медсестрой — снова тритонкой, на этот раз с нежно-зелёной кожей и жёлтыми глазами — это, очевидно, уже случилось. Её маскообразное выражение лица ясно давало понять, что для непринуждённой беседы у неё нет ни малейшей склонности. Поэтому я избавил её от любых замечаний, которые могли бы несколько разрядить обстановку.

Вместо этого я молча осмотрел инвентарь камеры пыток. Аппарат на стальном столе посреди комнаты — сложный, явно выдутый вручную лабиринт стеклянных трубок с железно-серой жидкостью внутри — выглядел изобретением душевнобольного алхимика.

— Это душ для горла и носа, — механически пояснила сестра, подталкивая меня к стулу перед прибором и заставляя сесть. — Жидкость в нём — чистая эйдернорнская морская вода, так что не бойтесь.

Не бояться? Да чего же мне было бояться? Того, что она с силой воткнёт мне в ноздри резиновые трубки аппарата и протолкнёт их до самого мозга? Того, что она поднимет душ так, что всю мою голову, нос, горло, глотку, все дыхательные пути и оба полушария мозга промоет ледяной морской водой, полной микроорганизмов? Именно это она и проделала своими четырьмя руками молниеносными, привычными движениями, прежде чем я вообще успел понять, что со мной происходит. И ещё как это нагнало на меня страху, мой лучший друг Хахмед! Ещё как!

— Скажите «гумдудель»! — резко скомандовала она, когда мой череп наконец полностью заполнился водой. Я был так ошеломлён и сбит с толку происходящим и нелепым приказом, что мне даже не пришло в голову усомниться в нём или тем более отказаться его выполнять.

— Хулмн… длуудуделль! — пробулькал я глоткой, наполненной морской водой. — Хууллмм.

Однажды в детстве более сильный товарищ по играм вдавил меня лицом в глубокую лужу. Тогдашние ощущения, травмировавшие меня на всю жизнь, были очень похожи на те, что теперь бушевали во мне: я испытывал нелепый страх утонуть, не замочив ног.

— Хулмн… длуудуделль! — повторил я в отчаянной надежде ускорить эту унизительную процедуру.

И тут это случилось: жидкость в моём черепе, казалось, от звуковых колебаний слова «гумдудель» так яростно вспенилась, словно в неё вдруг добавили шипучего порошка. В одно мгновение вся моя голова стала как котёл, в котором закипает вода. Мне и теперь неприятно представлять, насколько постыдно и унизительно должны были выглядеть последующие события. Ибо я просто ничего не мог с собой поделать и фыркая выпустил воду изо всех отверстий в голове. «Пфффррр!»

Изо рта, обеих ноздрей и даже из ушей жидкость ударила во все стороны. Должно быть, я выглядел как воздушный шар, лопающийся сразу в нескольких местах. Медсестра издала звук изумления и отпрянула от меня, словно вдруг обнаружила у меня симптом заразной смертельной болезни. А затем, дорогой Хахмед, вот тогда всё и началось по-настоящему! Я хотел издать возглас возмущения или протеста, но до этого уже не дошло. Потому что во мне поднялось атмосферное давление, и всё моё внимание ушло на то, чтобы его сдержать. Не знаю, пытаются ли вулканы время от времени предотвратить собственное извержение, но, если пытаются, они, должно быть, чувствуют примерно то же, что и я в тот миг. Но всё было напрасно. Ибо он неудержимо прорвался наружу — приступ чиханья.

Я чихнул. Раз. Второй. Потом третий и четвёртый. Пятый. Я глубоко вдохнул — хааах! — и всё закончилось. Но я так только думал, потому что вскоре последовало шестое чихание. Седьмое, восьмое, девятое. Десятое, одиннадцатое, двенадцатое. Тринадцатое. Четырнадцатое. Хааа-апчхи! Хааа-апчхом! На девятнадцатом я перестал считать — но тут-то всё по-настоящему и началось. Сперва я ещё сидел, ограничиваясь бессмысленным размахиванием рук, но потом встал, возможно, потому что подумал: если тело выпрямится, это прекратится.

Но не прекратилось. Я шатался по комнате, словно ожившая мумия, широко расставляя ноги и загребая руками, непрерывно чихая и разбрызгивая воду, как лопнувший шланг, в который толчками закачивают воду. Медсестра забилась в угол комнаты, прикрыла лицо бланком рецептов и хладнокровно наблюдала за мной, ничего не предпринимая.

— Позовите… Хааа… врача… — прохрипел