Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

застенчивой красоты. Вдобавок там в изобилии росли косматые и колючие сорняки, но и они по-своему радовали мой глаз грубоватой красотой. Почти как одичавший сад моего поэтического крёстного Данцелота! Меня внезапно наполнил беспричинный оптимизм — состояние, обычно свойственное мне лишь после чрезмерного употребления алкоголя. Тут и там в дюнных ложбинах стояли дома береговых гномов, которые, как я уже знал из путеводителя, на острове можно встретить почти всюду у берега. Это маленькие, крытые гигантскими ракушками, прямо-таки идиллические домики из плавника, где обычно живёт один гном. Их украшают красивые раковины, а перед каждым в дюнный песок воткнуты так называемая пемзовая лодка — одно из традиционных средств передвижения гномов по воде — и прилагающееся к ней гарпунное весло.

Поверь мне, Хахмед: никогда прежде у меня не было таких здоровых, сильных и пригодных для маршировки ходильных орудий, как по дороге к эйдернорнскому кладбищу. Даже бронхи мои больше не свистели. Дыхание, ходьба, жизнь — вещи, кажущиеся наиболее само собой разумеющимися, на Эйдернорне обретают новое качество. В уме я сочинил сонет о страсти к странствиям, который показался мне необычайно жизнеутверждающим и удачным, но последующие события, к несчастью, заставили меня совершенно его забыть. Начинался он с «О…» — это я ещё помню.

Дом берегового гнома с пемзовой лодкой и гарпунным веслом

Когда наконец показались первые надгробия, пьянящее действие хлеба либо ослабело, либо я просто естественным образом устал. Во всяком случае, я испытал облегчение, достигнув цели. Что бы я ни предпринимал на этом острове, дорогой Хахмед, всё кажется мне более сильным, более пронзительным. То легче, то тяжелее — и так без конца. Никогда не нормально.

Знаменитое эйдернорнское кладбище с первого взгляда выглядело как место кораблекрушения целого флота. Из полого вздымающихся дюнных холмов торчали вкривь и вкось надгробия, скульптуры, скамьи из выветренного плавника, а кое-где — коралловое дерево или пресловутые эйдернорнские мертвецкие столбы, о которых я ещё расскажу. Но всё это было не случайно выброшено туда, словно обломки кораблекрушения, а систематически расставлено или посажено на своих местах. Культовое место поразительного размаха, за которым ухаживали многие столетия. Я захватил с собой путеводитель и теперь достал его, чтобы прочитать исторические сведения об этой мрачной достопримечательности, отчасти весьма меня удивившие. Например, я узнал, что кладбище значительно больше, чем я представлял, и что могилам здесь отводят куда больше простора и расстояния между ними, чем на большинстве других мест погребения. Что ж: когда живёшь у края моря, представления о загробном мире, быть может, щедрее, чем у жителей большого города.

Когда я прохаживался мимо первых надгробий, мне вспомнились несколько строк Идро Блорна:

То, что вчера было памятником, завтра станет прахом;

Лишь немногие возвышаются из тьмы,

Где некогда мириады названных существ

Теперь безымянны, уже даже не разлагаются.

«Уже даже не разлагаются» — бр-р, меня пробрал озноб не только от островного ветра. Трудно, пожалуй, облечь тему бренности в стихи более пронзительно. Но годится ли прогулка по тысячелетнему кладбищу для того, чтобы открыть шлюзы воображения? Не захлестнёт ли меня скорее поток мрачных мыслей, который утопит во мне всякий творческий росток? Ну, этого никогда не знаешь, дражайший Хахмед, ведь Орм ходит странными путями. Некоторые из лучших моих литературных находок пришли ко мне на заражённой гигантскими насекомыми мусорной свалке в катакомбах Книгорода. И с тех пор я уже не спрашиваю, из какой области вселенной слетаются музы, чтобы поцеловать меня. Однажды мысли для комического романа пришли ко мне именно на похоронах любимого родственника — я тогда просто не мог перестать по-дурацки хохотать. Это не только навлекло на меня недобрые взгляды множества родичей, но и пожизненный запрет на общение с вдовой покойного, моей вообще-то весьма уважаемой двоюродной бабушкой Циннобилией фон Версмахер. Почему на кладбище мы вообще чувствуем себя ближе к смерти? Почему здесь мы боимся умереть сильнее, чем где бы то ни было? Ведь нигде, вероятно, не защищены от смерти надёжнее, чем там! Кладбища, несомненно, относятся по статистике к местам, где умирают реже всего — и естественной смертью, и неестественной. Когда доводится услышать об убийстве на кладбище? Или даже о массовой резне? О драке со смертельным исходом? Почти никогда. Даже несчастные случаи и сердечные приступы там, вероятно, случаются реже, чем где-либо ещё, ведь большинство посетителей ведут себя тихо и осторожно, движутся медленно и осмотрительно. Там нет ни диких зверей, ни карет, ни других источников опасности. Быть может, кто-то и упадёт в открытую могилу, но даже тогда он, вероятно, приземлится мягко. Преступления ограничиваются ограблением могил, но при этом никто — если не считать скелетов — в самом деле не страдает. Мёртвые мертвы и уже никому не могут причинить вреда. Бояться следует живых!

Но некоторую гнетущую тревогу не способен стряхнуть с себя даже самый просвещённый современник, когда бродит по древнему кладбищу. А эйдернорнское кладбище обладает своей особой мрачной прелестью, это я могу тебе шепнуть, дорогой Хахмед! С первого же шага мой путь по нему был усеян тревожащими артефактами. Старинные деревянные указатели не только украшены мотивами memento mori — черепами, костями, гробами, косами и прочим, — но ещё и все написаны на древнеэйдернорнском, так что мне пришлось с трудом их переводить. А некоторые так выветрились или так загажены чайками, что надписи я едва мог прочесть или вовсе не мог, а это ориентации отнюдь не облегчает. И затем эйдернорнские мертвецкие столбы (не опечатка и не путать с тотем ными столбами!) способны изрядно расшатать нервы — по разным причинам. Ещё несколько столетий назад на острове существовал жестокий обычай: команды кораблей, потерпевших крушение у берегов Эйдернорна, хоронили скопом. Но хоронили только тела, а головы по каким-то варварским причинам предварительно отрубали. Чтобы умилостивить морских богов или что-то в этом роде. При слове «островитяне», к сожалению, у многих до сих пор возникают образы голых, татуированных дикарей с костями в носу и искусственно вытянутыми мочками ушей. Но посмотрим правде в глаза: в те времена эйдернорнцы и впрямь так и выглядели. Поэтому было совершенно неважно, мертвы они или живы: всем телам выброшенных на берег моряков отрубали головы, а затем прибивали их к длинному столбу. Наконец столбы устанавливали там, где сегодня находится кладбище; могилы появились лишь позднее. Так и возник этот жуткий опознавательный знак эйдернорнского кладбища: мертвецкий