Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

предводителя? Неважно. Я словно попал в универмаг или хорошо посещаемый музей. Десятки любопытных посетителей ходили группами под водительством экскурсоводов в одинаковых серых одеяниях; те громко объясняли им устройство огромного сооружения и терпеливо отвечали на вопросы. Гномы, у всех которых, кстати, на лбу были Живые татуировки, непрестанно перекрикивались на своём древнем островном диалекте. Лишь постепенно я заметил, что это речитатив, потому что фразы периодически повторялись. Если я правильно записал, они пели:

«Я — конец жизни,

всех к смерти готовлю,

давая здесь временную работу,

знайте: вернусь я в любой час.»

Если я перевёл это хотя бы приблизительно верно, дорогой Хахмед, то они пели о работе до смерти. Ещё одно подтверждение моей догадки, что береговые гномы — народец необычайно трудолюбивый, для которого сама работа, по-видимому, и служит наградой.

Один из экскурсоводов — все они были тощими друидами с седыми бородами и странно невыразительными глазами — стоял перед небольшой группой посетителей и заученными фразами и жестами объяснял, как устроена мельница. Я как можно незаметнее к ним присоединился, чтобы разжиться бесплатными сведениями. Шум перемалывающих мельничных колёс, тарахтенье крыльев ветряных мельниц и треск лопающихся овсяных зёрен напоминали работу машины Судного дня. Вместе с пением гномов эта какофония была настолько оглушительной, что я едва разбирал речь экскурсовода. И всё же, как обычно в подобных случаях, я стенографировал в блокноте всё, что прорывалось сквозь какофонию, — столь же отрывочно, как достигало моих ушей:

«Урага(неразборчиво) нные мельницы Эйдер(неразборчиво) — самые большие и мощные ветряные мель(неразборчиво) во всей Замо(неразборчиво). Их шесть ветрокры(неразборчиво) состоят каждое из четырёхсот тысяч перьев штормовых чаек и шестисот сорока китовых кост(неразборчиво) имеют размах (неразборчиво). Их жернова(неразборчиво) диаметром (неразборчиво) метров и собственным весом (неразборчиво) центнеров. За один оборот мельничного коле(неразборчиво) шестьдесят мешков пляж(неразборчиво) перемалываются в тончайшую пыль(неразборчиво), которую затем (неразборчиво) просеивают через (неразборчиво) и большей(неразборчиво) идёт на выпечку хлеба. Ветер в этой части Эйдер(неразборчиво) дует с ураганной силой, даже если нет ура(неразборчиво) гана. Отсюда название ура(неразборчиво). Хлеб, который из этого (неразборчиво) выпекают, считается самым здоро(неразборчиво) вым и питатель(неразборчиво) хлебом во всей Замо(неразборчиво). Просим вас взять (неразборчиво) из образцов, которые (неразборчиво) ожидают вас у выхода. Более подробные све(неразборчиво) дения о приготовлении вы найдёте в наших бесплатных бро(неразборчиво), которые также у (неразборчиво) лежат. Большое (неразборчиво) спасибо за ваше (неразборчиво).»

Вероятно, дорогой Хахмед, больше об ураганных мельницах знать и не нужно. Да и работа мельниц с её шумом уже порядком действовала мне на нервы. В местах, где люди вынуждены зарабатывать на жизнь тяжёлым физическим трудом, я всегда быстро начинаю чувствовать себя неуютно и лишним: они внушают мне чувство вины. Поэтому я направился к выходу и там позволил себе бесплатную пробу хлеба, вспомнив рекомендацию доктора де Бонга: «Попробуйте ураганный хлеб! Это врачебное предписание!» У входа лежали скудные, чтобы не сказать скаредные пробнички, поэтому, когда никто не смотрел, я беззастенчиво взял ещё второй, третий и, да, даже четвёртый. Если где-нибудь предлагают что-то съестное даром, мне всегда трудно устоять — даже если это мне совсем не нравится или я это прямо-таки ненавижу. Это моя постыдная слабость воли и характера. Вероятно, я съел бы кожаную мышь, сваренную в собственной моче, если бы мне предлагали её бесплатно и маленькими кусочками.

Впрочем, никакого вкуса у хлеба не было. Он не только выглядел совершенно неприметно, но и буквально был вовсе безвкусен. Самое большее, что я могу о нём сказать: сухой и рассыпчатый, словно кто-то нашёл способ печь печенье из прибрежного песка Эйдернорна. Лишь с большим трудом, кривясь, я сумел его проглотить.

Продавец ураганного хлеба

Поэтому я отказался от покупки буханки, которую мог бы приобрести у берегового гнома ещё тёплой, прямо из печи. На лбу у гнома красовалась Живая татуировка — одноглазая морская звезда, ритмично подёргивавшая лучами. Четырёх бесплатных проб, на вкус похожих на запечённую оконную замазку, мне вполне хватило. Почему для этой банальной муки требуются столь чудовищные мельницы, приводимые в движение ураганным ветром и обслуживаемые с такими усилиями, осталось для меня загадкой. Я ещё раз спросил у друида дорогу к кладбищу и продолжил путь.

Выйдя наружу, я на миг задумался: не лучше ли сразу вернуться в Эйдергард, чем при этих смертоносных ветрах посещать, вероятно, унылое кладбище. Но стоило мне пройти несколько шагов и оказаться в ветровой тени ураганных мельниц, как свирепый воздушный поток вдруг резко ослаб. Я взглянул вверх, на восемь гигантских крыльев, неутомимо вращавшихся над головой. Казалось, ледяные порывы прямо-таки всасываются лопастями и направляются в мельницы; звучало это примерно как демон вихря, жалобно воющий в колодезной шахте глубиной в километр. Жутко! Итак, я двинулся дальше. Вероятно, сначала дело было лишь в отсутствии встречного ветра, но затем я всё сильнее ощущал на себе обещанное бодрящее действие ураганного хлеба. Уже через несколько минут ходьбы ноги показались мне мускулистее, сухожилия — эластичнее, суставы — подвижнее. Шаги мои удлинились. Да, в самом деле: никогда в жизни я не ходил так легко, одновременно делая такие широкие шаги! Даже подниматься на дюны казалось мне всё равно что спускаться. Никогда ещё я не переживал естественный процесс ходьбы столь осознанно, с таким наслаждением и удовлетворением. Ормом клянусь: ходьба — это же потрясающая вещь! Конечно, именно это должно было быть обещанное пьянящее действие хлеба. Я ощущал его не только во всех членах, но и в сердце, и в мозгу. Я мог бы шагать так целыми днями. Теперь меня безмерно злило, что я не купил этого великолепного чудо-хлеба, старое я скопидомное рыло! Теперь я испытывал к нему настоящий жгучий голод, а будь у меня при себе немного этого наркотика, он наверняка ещё усилил бы мою новообретённую страсть к пешим прогулкам. Я твёрдо решил исправить это на обратном пути. Да, в ту минуту я уже едва мог представить себе дальнейшую жизнь без ураганного хлеба.

Длинная, почти абсурдно извилистая тропа вела меня через дюны к эйдернорнскому кладбищу. Значит, здесь, по обочинам этой дороги, и росли более красивые растения острова. Уже одной своей стойкостью они были привлекательны: неброско милые травянистые растения с синими, лиловыми и жёлтыми цветами, которым вообще-то место на вересковой пустоши. Эйдертрава, пляжная пимпинелла, ракушечная мимоза, солекактус, коралловый мох. Посреди дюн они создавали чарующие оазисы