Укротитель. Зверолов с Юга - Николай Скиба

Температура тела: 37.4.

У земного волка нормальная температура колеблется между тридцатью восемью и тридцатью девятью. У Гривошипа — тридцать семь и четыре, чуть ниже. Тело экономит ресурсы — через пару дней нормальной кормёжки должна подняться. Если не поднимется — проблема глубже, чем стресс, и нужно будет искать скрытое воспаление или внутреннюю травму.

Анализ (G). Прогрессия: 0/150.

Шкала обнулилась, но потолок поднялся.

Я встал, забрал пустую миску и тихо ушёл по тёмному коридору.

Кара сидела на тюфяке, обхватив колени. Ждала.

— Где был?

— У Гривошипа.

— До полуночи?

— Работа.

Она хотела что-то сказать — я видел, как набрала воздуха и остановилась. Легла и отвернулась к стене. Рефлекс, который она приучала себя терпеть: давать пространство, которое я потребовал. Это получалось у неё тяжелее любой работы в Яме.

Через несколько минут дыхание Кары выровнялось, и я остался один с потолком и мыслями.

Система, значит. «Анализ» ранга G — пульс, дыхание, температура. Три параметра. Когда-нибудь этот навык превратится в полноценный рентген, который покажет мне всё, что я хочу видеть. Нужно только расти.

Гривошип уже ест при мне, шип опустился на миллиметр при прикосновении. Нервная проводимость восстанавливается.

Однако мои амбиции лежали на самом дне, под всеми цифрами и фактами. Впрочем, если зверь будет стоять на лапах, есть при людях и слушаться базовых команд — это доказательство. Его можно положить перед Гордеем и сказать: мой метод работает. Считайте монеты.

А если доказательство убедит — можно будет говорить о другом. О расширении и доступе. О том, что «стажёр с экспериментальной методикой» — это правда, которая приносит деньги.

Я уже проваливался в сон, когда в коридоре раздались шаги.

Они затихли у нашей двери.

Кто-то стоял там и слушал. Я перестал дышать, рука сама потянулась под тюфяк, нащупывая рукоять заточенного ножа.

Дверь не открылась. Шаги удалились.

Дарен? Клановый, который был унижен. Или кто-то из его дружков.

Я разжал пальцы на рукояти. Мог ли клановец не простить унижения на арене? Если я облажаюсь с Гривошипом, то попытаются сожрать меня раньше, чем Гордей.

Нужно больше информации, потенциальные союзники.

Память подсказала того самого деда, который рассказал мне про Пустого. Завтра же найду его.

Глава 9

Я нашёл старика у дрейковых загонов, где он вилами ворошил подстилку, работая размеренно и неторопливо. Звери в ближних клетках при его приближении вели себя иначе, чем при других подсобниках — молчали, провожали взглядом, но не скалились и не бросались на решётку.

Я не стал лезть с разговорами. Просто встал у соседней клетки, где дрейк бился боком о решётку, пытаясь расчесать зудящий бок, и молча плеснул из своего ведра раствор прямо на шкуру зверя, в место расчеса.

Щёлочь в слабой концентрации прижгла грибок. Дрейк зашипел, дёрнулся, но почти сразу затих и блаженно привалился к прутьям. Зуд ушёл.

Старик, наблюдавший за этим краем глаза, оперся на вилы.

— Рискуешь, — проскрипел он. — Если Гордей увидит, что тратишь моющее на зверей — вычтет.

— Да жалко тварюгу, — бросил я, не оборачиваясь. — Жирный, с хромотой, в углу… Переносит вес на правую при каждом третьем шаге. Если артрит запустить, он перестанет вставать через неделю. Тогда точно спишут.

Старик помолчал, оценивая.

— А ты что-то знаешь. Артрит, — сказал он наконец. — С прошлой зимы. Он спит у стены, там вода стекает по камню. Перевести бы в сухую клетку — да кому какое дело.

Один ответ — и он стоил всех моих наблюдений. Я видел хромоту, но не знал причину, а дед знал, потому что провёл в этих загонах больше лет, чем я прожил в обоих телах.

Хорошо, что я его приметил. Он знал Яму как собственные руки.

— А Кракелюры, — продолжил я, не давая паузе затянуться. — Их в одной клетке с десяток. Пульс под сто двадцать — вечный стресс. Есть смысл рассаживать, или они стайные и поодиночке дохнут быстрее?

Дед хмыкнул.

— Стайные. Рассадишь — перестанут жрать и сдохнут через неделю. Им друг на друге сидеть — как нам дышать. Только клетки маловаты, вот и нервничают. Раньше были побольше, но Гордей ужал — экономит.

Мы работали рядом, и разговор тёк между ударами вил и скрежетом скребка. Дед отвечал скупо, но каждый ответ попадал в точку. Он знал, какой зверь спит у сырой стены, какой не ест по вторникам, у какого аллергия на хитиновую муку в корме. Знания, которых нет ни в одном справочнике, потому что они существовали только в голове человека, который двадцать лет ходил мимо этих клеток каждый день.

Я решился.

— Притворщик, — сказал я. — В угловой клетке. Расскажешь, что за зверь?

Старик замер. Вилы остановились на полпути, и несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену загона перед собой, будто решал — говорить или нет.

— Привезли месяц назад с вылазки, — сказал он наконец, и голос его стал осторожнее. — Никто не берётся ломать. Три укротителя пробовали — все трое вышли бледные и больше не заходили. Гордей держит на всякий случай, вдруг найдётся покупатель-смельчак.

Он помолчал и добавил совсем тихо, будто сам себе:

— Я к нему не подхожу. Он никогда не спит.

То самое, что я видел с первого дня — абсолютный контроль, зверь, который притворяется спящим, но не отключает уши.

Вопросы множились, как мухи над мусорной кучей, и каждый жужжал громче предыдущего.

Мы продолжали работать. За это время познакомились — старика звали Танис.

Ближе к обеду нас отправили таскать мешки с хитиновой мукой из кормовой в склад нижнего яруса. От муки першило в горле.

Мимо прошёл подсобник с тачкой и свалил в мусорную кучу ворох шкур и костей — отходы от утренней разделки. Сверху лежала рваная серая шкурка с клочками тусклой шерсти.

Танис бросил на неё взгляд и поморщился.

— Опять шакалью дрянь притащили. С окраины натаскают дохлятины, а нам — убирай.

Я промолчал. Тащил мешок и слушал.

— Пепельные шакалы, — дед закряхтел, перехватывая свой мешок поудобнее. — Мусор. Падальщики с окраин. Даже дети таких не берут — стыдно. Плодятся как крысы, жрут отходы, воняют.

— Что, настолько бесполезные? Это странно, — протянул я. — Все твари Раскола в чём-то хороши, разве нет?

Пока дед тянул мешок, на его лице мелькнуло сомнение.

— Знаешь… мой наставник