Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

женщина, на голову ниже Флавия. С толстым отвисшим задом, слоновьими ногами и таким огромным животом, словно она носила под сердцем тройню. Флавий приложил ладони к ее голове, и чудо оживления случилось снова. Олеся помогла крестьянке избавить желудок от семян и заснуть, дожидаясь Егора.

Дальше пошло по накатанной. Флавий бегал от одного крестьянина к другому и возвращал их к жизни. Олеся помогала им мирно уснуть и не захлебнуться в семенной рвоте. Егор таскал обмякшие тела к реке. Жучка с лаем носилась за големом туда и обратно.

Минуло часа три, прежде чем Флавий добрался до самой поляны. Пот тек по лицу, спина взмокла, но змеевик наполнял колючим жаром, не давая обессилеть. Времени на отдых не оставалось. Совсем рядом без остановки пожирала репу гигантская мышь. Из темноты доносился лязг ее зубов и хруст сминаемых корнеплодов.

В центре поляны, плечо к плечу, замерли семь девочек в грязных сорочках. У ног каждой стояла корзина, доверху наполненная семенами. В отличие от остальных солошинцев их поводыри не впали в ступор и намеревались защищать свою хозяйку-репу. Щурясь от резкого света змеевика, репные жрицы с шипением скалились, выставив перед собой руки со скрюченными пальцами.

– Разберись! – бросил Флавий подошедшему Егору.

Голем, не мешкая, зашагал к девочкам, сгреб первую попавшуюся и засунул под мышку. Репная жрица дергалась, плевалась и рычала, словно одержимая, царапала березовые чурбаны, но вырваться из хватки шагающего Егора не могла. Флавий приложил ладонь к ее темечку, и она забилась в конвульсиях. Глаза девочки закатились, на губах выступила желтая пена. Флавий продолжал вливать колючий жар в ее тело, пока она не обмякла. Бывшая жрица сползла с рук Егора на землю и, закрыв лицо ладонями, зарыдала. Флавий погладил ее по голове, даруя спасительный сон.

С остальными жрицами справились таким же манером. Потом еще долго искали по лесу заблудших аборигенов. Закончили к рассвету. Последней к реке Егор отнес Олесю. Она вымоталась до бессилия и вряд ли сумела бы сама добраться до дома. У ворот их встретили дед с бабкой. Васса уже не боялась Егора и приняла из его рук внучку. Как потом узнал Флавий, старики всю ночь ухаживали за односельчанами. Отпаивали их спящих, следили, чтобы те сами себя не покалечили.

Ветер отогнал утреннюю дымку. Флавий присел на лавку у хаты. Егор истуканом замер рядом. У его ног улеглась Жучка. За плетнем, где раньше плотно росла репа, теперь тянулось голое поле, изрытое ямами. Лишь в дальнем его конце еще торчала репная ботва. Возле нее горой возвышалась мышиная туша. Зверь продолжал пожирать репу. Над полем разносились чавканье, хруст и утробное рычание. Время от времени мышь переставала жевать. Из ее пасти вываливался гигантский язык и слизывал рассыпанные по земле семена.

В другой стороне, на речном берегу, вповалку лежали солошинцы, словно павшие в бою воины. Флавий прислушался к себе. Жар ушел, змеевик перестал греться, будто почувствовав, что работа сделана. Волнами накатывала усталость, руки подрагивали, голова кружилась. Флавий собрался с силами, поднялся и добрел до колодца. Егор ожил и бодро потопал следом. Словно прочитав мысли хозяина, голем набрал ведро воды. Флавий стащил с себя свитку, умылся и попросил полить на шею и голову.

Холодная колодезная вода взбодрила. Флавий оделся, махнул Егору, и они вместе вышли за ворота. Мышь уже сжевала последнюю репу и зло озиралась в поисках еды. Гигантский хвост грызуна подрагивал и нервно бил по земле.

Завидев гостей, зверь зарычал и двинулся им навстречу. Флавий на ходу сдернул с шеи змеевик, и когда мышь разинула пасть, с размаху швырнул в нее кругляш, надеясь, что тот разрушит колдовские чары. Пахнуло холодом, зверь с шипением окутался клубами пара. Земля на десяток саженей вокруг покрылась белым налетом. Флавий коснулся его рукой, и пальцы заскользили по инею. «Видно, при обратном превращении поглощается окружающее тепло», – выдвинул Флавий гипотезу, как учил отец и университетские профессора.

Спустя минуты две шипение стихло, порыв ветра развеял клубы пара. На месте зверя блестела на солнце льдина сажень в обхвате. На ней лежал медальон. Рядом, дрожа, сидела мышь прежних размеров. В лапках она сжимала целую горошину.

Флавий спрятал зеленый шарик в футляр, надел на шею змеевик. Зверька отогрел в ладонях и посадил на плечо, как это делала Олеся.

Тарасова внучка ждала у ворот. Девушка переоделась, подвязала волосы лентой, но бледность лица и тени под глазами выдавали усталость. Флавий протянул ей мышь, и та по руке забралась хозяйке на плечо.

Сил почти не осталось, сапоги казались отлитыми из свинца. Флавий кое-как добрался до телеги. Закутавшись в плащ, он рухнул на сено, но вдруг оказался стоящим на краю круглого покатого поля. Тело сделалось более взрослым, жилистым и крепким. Мороз обжигал нос и щеки. Благо согревал тюлений совик, меховая шапка и унты на ногах. Под ними сквозь морозный иней поблескивало стекло. Когда-то здесь бушевало пламя такой силы, что расплавился камень, превратившись в подобие кварца. Трудно представить, что могло стать тому причиной. Может, и правда помахала крыльями огненная птица Гагана из поморских сказок. Флавий погладил заледеневшие усы и бороду. Стеклянное поле походило на гигантскую чашу, в центре нее на плоском донышке покоилась черная и круглая глыба, сажень в диаметре. Было в ней что-то пугающе неправильное. Хотелось отвернуться, но Флавий через силу напускал на себя беспечный вид и смотрел на мать. Закрыв глаза, она двигалась вокруг глыбы в медленном танце, тихо напевая. Распущенные волосы ее покрылись инеем, изо рта выпархивали струйки белесого пара.

Мужики-поморы из команды карбаса сбились в плотную кучку шагах в десяти. Некоторые, сняв шапки, молились, осеняя себя широкими крестными знамениями. Остальные молча смотрели на танец матери. В руках моряки сжимали веревки и деревянные колья.

– До берега камень дотащим, спускать придется на лебедках, – вслух подумал Флавий, но не успел закончить мысль.

Мать остановилась и шагнула к камню. Зашептала что-то скороговоркой, поглаживая черную поверхность, будто уговаривая. Потом замерла и кивнула, мол, теперь можно.

– Давай! – против воли хрипло крикнул Флавий, энергично махнув рукой.

Поморы ожили и нехотя двинулись к центру чаши. Голова Флавия закружилась, он снова оказался в телеге на соломе. Оранжевый диск висел над лесом на другой стороне реки. Солнечные лучи бликовали в воде и яркими полосами тянулись по постройкам двора, скрытым фиолетовыми тенями. Цвета казались нереальными, как на картинках доморощенных богомазов. Александр Ушаков, одетый в поморский совик, сидел на облучке и с прищуром глядел на развороченное поле на месте