Таверна с изюминкой - Маргарита Дюжева

У меня конкурсная проверка на носу. В любой момент в таверну может пожаловать кто-то из королевского жюри, а у меня что? У меня полный пипец.

Я чуть не разревелась от обиды.

Да как же это…Да разве так можно… Я же столько сил положила на эту таверну. Так старалась. И только ведь начало получаться, а тут такое.

— Так, — шмыгнула носом, пытаясь совладать с подкатывающими слезами, — Так…

Надо взять себя в руки, успокоиться и попытаться исправить ситуацию. Сейчас глубокая ночь, на площади ни огня — все спят, так что время есть.

Я побежала обратно в дом:

— Байхо, миленький! Спаси, помоги! Там…там кошмар.

— Оставить панику, — скомандовал водный дух, — готовь смесь для мытья.

Снова пришлось бежать в подвал, выдвигать чан, в котором прежде месила мыльный раствор. Дух мигом наполнил его горячей водой, а я накидала туда всего, что было — тертого хозяйственного мыла, порошка для чистки посуды, даже вылила туда три флакона шампуня для волос.

Байхо был не меньше моего возмущен этой подлой выходкой, поэтому, когда я с палкой-выручалкой выбежала обратно на улицу и направила один конец на загаженную стену, он принялся лупить с еще большим остервенением, чем прежде. Ни дать, ни взять пожарный брандспойт.

При этом еще и причитать умудрялся:

— Подумать только! И не лень же было! Идиоты! Жаль не поймал с поличным — утопил бы к чертовой бабушке!

Это была долгая и тяжелая ночь.

Мы начали смывать простой водой нечистоты с окон, стен, крыльца. Вроде смыли, но изгваздали всю мостовую перед таверной коричневой жижей. Пришлось гнать вонючее месиво до сточной канавы. Там Байхо запустил самый настоящий горный поток, чтобы смыть все это добро подальше в городскую канализацию.

Затем начали обрабатывать мыльным раствором. Таверна потонула в пенных шапках, половина площади тоже. Затем смывали. Снова мылили. Снова смывали.

Когда на небе погасла последняя звезда, и горизонт подсветило просыпающееся солнце, я была без сил.

— Все, хватит.

Байхо высушил таверну и площадь, на несколько минут погрузив все вокруг в густой белесый туман.

После этого я пару раз придирчиво втянула воздух, и убедившись, что больше ничем не воняло, поползла обратно в таверну.

А утром, с больной спиной, красными, облезшими руками, невыспавшаяся и очень злая я отправилась к Бэнжди.

Он как как раз вышел подышать на крыльцо, и там-то я его и настигла.

— Как вам не стыдно! — сходу набросилась на него, — пожилой человек и такая низость!

Он хмуро уставился на меня белесыми глазами:

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ах не понимаете? Ночью стены моей таверны дерьмом мазали, а теперь не понимаете?

— Я ничего ничем не мазал!

— Да? А кто тогда? Вас вчера так перекосило, что на лице было написано «хоть бы ты провалилась».

— Да мало ли чего там было написано. Я ничего не делал, — он явно опешил от такого яростного напора, и теперь медленно шаг за шагом отступал, пятясь к двери.

Я преградила ему путь. Встала, уперев руки в бока, и прошипела:

— Не так быстро, дорогой мой господин Бенджи. Мы не договорили.

Я была настроена крайне решительно и воинственно, и не собиралась отпускать его просто так.

А тут еще, как по заказу, на площади появился тот самый дотошный клиент, который в прошлый раз мне сначала все нервы вытрепал, а потом подсказал насчет гобелена.

Заметив нас, он направился к Мяте.

— Что происходит?

— Она пристает ко мне, — жалобно произнес Бенджи.

— Я не пристаю, а пытаюсь добиться справедливости. Ночь, какие-то доброжелатели измазали мою таверну…грязью.

Было стыдно говорить про навоз. Никаких следов не осталось, вони тоже не было, так, что незачем лишний раз позориться.

Мужчина бросил хмурый взгляд через плечо на мою таверну:

— Вроде все чисто.

— Конечно, чисто! Я всю ночь мыла. Вот посмотрите, — продемонстрировала свои красные, натруженные руки.

— Это не я, — снова возмутился старик.

— А кто?! Вы вчера обвинили меня в том, что я наглая выскочка, посмевшая незаслуженно сунуться в конкурс, требовали, чтобы я сняла гобелен, а еще отдавала вам часть своей честно заработанной выручки!

— Это правда? — нахмурился мужчина.

Вид у него был крайне суровый и представительный. И пусть он не показал никаких корочек или что тут было вместо удостоверений, но и без этого было ясно, что персонаж он явно не простой.

Бенджи аж испариной покрылся:

— Да нет… я всего лишь…пошутил. Хлоечка просто не поняла моих шуток, — он заискивающе улыбнулся, а я, уперев руки в бока, сердито сказала:

— Никакая я вам не Хлоечка! А вы — подлый завистник.

Еще и незнакомец масла в огонь подлил:

— Согласно королевскому указу, лица, уличенные в действиях против конкурсантов, будут подвергнуты внушительным штрафам. Если подтвердится, что вы пытались вывести Хлою из соревнования, вам придется оплатить весь ущерб, а также десять золотых в казну города.

— Десять золотых, — старик схватился за сердце, — за что? Я ничего не делал! Могу перед самим королем поклясться.

Его всего трясло, на лбу выступили крупные капли пота, и весь вид был такой убогий, что мне неожиданно стало его жалко. Старик ведь. Пусть и вредный, но просто старик.

— Я не делал этого. Клянусь, — чуть ли не хныкал он.

— Вы на карандаше, господин Бенджи. И если казус повториться, то Хлоя может смело обращаться к стражникам. Тогда вас ждет суровое наказание.

— Да я бы никогда, ни за что…а, хотите я сам лично буду следить за тем, чтобы никто не сунулся к ее таверне? Клянусь. Буду ночами напролет караулить, если потребуется. Сыновей припрягу, работников своих. Всех! Мимо нас муха не проскочит.

А почему бы и нет? Пусть сторожит. Не все же мне от него тычки и насмешки получать. Пусть тоже поработает.

— А хочу! — чопорно сказала я, — сторожите! Но если что-то случится снова — я на вас заявлю.

Бэнджи еще долго раскланивался и расшаркивался перед нами, уверяя, что он самый благонадежный гражданин города, и всем сердцем и душой, радеет за мой успех.

Потом мы с незнакомцем, отправились к Мясбургеру, и по пути он как бы невзначай поведал:

— Сегодня ночью еще несколько заведений — участников конкурса были измазаны…грязью. Так что будьте осторожнее, Хлоя. Даже в королевских конкурсах борьба не всегда бывает честной.

Внутрь он заходить не стал, только обвел взглядом чистенький фасад и сверкающие окна, и довольно кивнул, увидев на одном из них зеленый с золотом гобелен. После чего ушел, а я вдруг подумала, что до сих пор не знаю,