Мой муж меня не заказывал - Лизирин

В том, что это нельзя больше откладывать. Ни покушение. Ни магию. Ни всё остальное.

Он не пошевелился.

Но я почувствовала, как он стал внимательнее.

Вчера в зале, я медленно выдохнула, подбирая слова. Это чувство не было случайным. И если магия откликается на танец, если тело ведёт себя так, будто знает больше, чем я, если кто-то уже пытался меня убить, а теперь ещё и кронпринц смотрит на меня так, будто мы оба что-то потеряли, то сидеть и делать вид, что меня интересует только цвет штор, уже как-то глупо.

Я бы сказал «наконец-то», лениво заметил Морр. Но это было бы невежливо.

Ты для этого слишком благороден, конечно.

Не преувеличивай. Это меня утомляет.

Я усмехнулась и поднялась, аккуратно пересаживая его с колен в кресло у окна.

Потом сделала несколько шагов в центр галереи.

Воздух здесь был чище.

Я медленно подняла руки, как делала уже не раз, позволяя телу найти ритм. Не танец даже — только начало движения, проверка, касание пространства.

И почти сразу почувствовала это.

Слабый отклик. Не вспышку. Не силу.

Просто странное, тонкое ощущение, будто зал прислушался. Будто воздух на секунду стал внимательнее к линии моей руки, к повороту плеча, к дыханию.

Я замерла.

— Снова, — сказала я тихо.

Морр уже был на ногах.

Да, ответил он.

Я опустила руки, медленно повернулась к нему.

И ты всё ещё не можешь сказать, что это.

Он выдержал паузу.

Я могу сказать, что это не случайность.

Невероятно полезно.

Я стараюсь не разрушить тебе жизнь слишком ранними ответами.

Какая трогательная забота.

Я повернулась к зеркалу. И только тогда заметила это. На раме, у самого угла, куда раньше не падал свет, была закреплена тонкая сложенная записка.

Не лежала. Не торчала на виду. Была вставлена так, чтобы заметить её можно было только под определённым углом, в определённое время, если подойти достаточно близко.

Я медленно шагнула вперёд, сняла её, развернула. На листке было всего несколько слов.

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Я перечитала.

Один раз.

Потом второй.

Бумага была тонкая, дорогая. Почерк — быстрый, резкий, явно нарочно изменённый.

За спиной мягко, почти бесшумно подошёл Морр.

Ну вот, сказал он. А ты ещё хотела пожить спокойно.

Я очень медленно сложила записку обратно.

— Нет, — сказала я, и голос мой прозвучал неожиданно ровно. — Теперь уже точно нет.

Я повернулась к нему.

Он сел, хвост обвился вокруг лап, зелёные глаза смотрели на меня слишком внимательно для обычного кота и слишком спокойно для того, кто не знает больше, чем говорит.

Всё, Морр, — произнесла я. — Хватит ждать, пока оно само как-нибудь разберётся. Мы займёмся этим.

— И чем именно? — лениво уточнил он уже вслух.

Я посмотрела на записку в своей руке.

Потом на зал.

Потом на него.

— Всем, — сказала я. — Магией. Покушением. Всем, что здесь происходит. Потому что, кажется, мир очень настойчиво пытается напомнить мне, что я живу не в красивой сказке, а в отлично оформленной проблеме.

Морр медленно моргнул.

— Вот теперь, — сказал он. — ты начинаешь мне по-настоящему нравиться.

Я улыбнулась.

Не весело.

Жёстко.

И впервые за долгое время не просто почувствовала, что у меня есть вопросы.

А поняла, что собираюсь найти на них ответы.

Глава 16

Глава 16

К вечеру решение окончательно перестало быть вопросом выбора и стало вопросом здравого смысла.

Не того показного, книжного, где героиня красиво сжимает губы, решает никому ничего не говорить и потом ещё три главы страдает в одиночку, потому что «должна справиться сама», а настоящего, неприятного, взрослого здравого смысла, который очень просто сообщает: если тебя уже пытались убить, если после этого тебе начинают оставлять предупреждения, а ты всё ещё ходишь по дому с видом «ну, посмотрим, что будет дальше», то ты не смелая, не независимая и не загадочная, а просто удобно доступная для следующей попытки.

Я сидела в кресле у окна, крутя в пальцах сложенную записку, и смотрела на сад, в котором ветер лениво трогал верхушки кустов, а Тарн, как обычно, работал с цветами так спокойно, будто мир не был набит интригами, тайнами, коронованными лицами и плохо скрытыми покушениями.

Морр лежал поперёк соседнего кресла, вытянувшись во всю свою длинную, чёрную, наглую сущность, и наблюдал за мной из-под полуприкрытых век с тем выражением, в котором, как всегда, удачно сочетались скука, превосходство и осознание того, что он-то, конечно, всё понял давно, а вот люди снова безнадёжно отстают.

— Мы идём к Диону, — сказала я наконец.

Морр не шелохнулся.

Только кончик хвоста чуть дёрнулся.

Наконец-то, лениво отозвался он у меня в голове. Я уже начал опасаться, что ты решишь сначала получить вторую записку, потом нож между рёбер, а уже потом всерьёз заинтересоваться логикой.

— Твоё мнение, как всегда, бодрит, — ответила я, поднимаясь.

Я просто не люблю, когда ты тратишь время на стадии «может, всё рассосётся». Это всегда утомительно.

Я подошла к столу, взяла записку, ещё раз развернула её и медленно прочитала:

Если хочешь жить — не танцуй на виду.

Почерк был по-прежнему чужой, нарочно изменённый, быстрый, нервный, без лишних завитков. Бумага — дорогая. Не слуга на коленке черкнул между кухней и кладовой. Не случайная выходка. Не глупая шутка. Кто-то не просто хотел напугать. Кто-то хотел предупредить. Или пригрозить. Или и то и другое сразу.

Я сложила лист обратно.

— Ты идёшь со мной, — сказала я Морру.

Вот теперь он открыл глаза полностью, поднял голову и очень медленно, с той оскорбительной грацией, на которую способны только коты и некоторые мужчины, явно слишком довольные собой, спрыгнул с кресла.

Разумеется, произнёс он. Я не могу пропустить момент, когда ты наконец приносишь мужчине проблему. Это уже почти романтика.

— Спасибо. Поддержка от тебя, как всегда, удивительно токсичная.

Ты меня за это и любишь.

Я бросила на него взгляд.

— Не перегибай.

Я кот. Это мой единственный талант.

Кабинет Диона находился в дальнем крыле, и путь к нему почему-то оказался длиннее, чем обычно. Не потому, что он и правда был длиннее — нет, я бы не стала приписывать замку дешёвую драматургию, — а потому что за последние сутки слишком многое изменилось, и теперь каждая встреча с Дионом ощущалась не как очередной неизбежный бытовой эпизод, а как что-то, где уже невозможно спрятаться за светской вежливостью.

После бала,