Мой муж меня не заказывал - Лизирин

Он замер. Я не дала ему перебить.

— Раз мужу плевать на жену, — произнесла я мягко, но очень отчётливо, — ею вполне может заинтересоваться кто-то другой. Не понимаю, что именно в этой мысли для тебя оказалось таким новым.

На этот раз удар был ощутимым.

Я увидела это не по лицу — он слишком хорошо держал лицо, — а по тишине. По тому, как он перестал двигаться. По тому, как в глазах его что-то потемнело не от злости, а от попадания.

— То есть ты хочешь сказать, — произнёс он наконец, — что тебе нравится это внимание?

Я усмехнулась. Не широко, не зло, а почти лениво.

— А чего ты хотел, Дион? Чтобы я вечно оставалась в роли женщины, на которую можно не смотреть, не замечать её, не считать живой, а потом вдруг требовать объяснений, если кто-то другой делает всё это вместо тебя?

Он резко отвернулся, провёл рукой по лицу, потом снова посмотрел на меня.

— Ты всё переворачиваешь.

— Нет. Я просто больше не делаю тебе скидку на удобную версию реальности.

Пауза стала длинной. Тяжёлой.

Настолько, что даже Морр, до этого лениво обвивавший хвостом подушку, выпрямился и посмотрел на Диона уже не с насмешкой, а внимательнее, как будто что-то в этом мужчине начинало наконец выходить из-под привычной брони.

— Ты моя жена, — сказал Дион тихо.

Вот так. Без титулов. Без «миледи». Без привычной выверенности.

Просто факт, брошенный между нами, как будто он сам ещё не до конца понимал, почему эта мысль сейчас звучит у него так жёстко.

Я посмотрела на него очень спокойно.

— Правда? — спросила я. — А где ты был раньше, когда это что-то значило?

И вот здесь в комнате стало по-настоящему тихо.

Потому что этот вопрос, в отличие от всех предыдущих, нельзя было отбить ни логикой, ни раздражением, ни холодным тоном. Он был слишком прямым. Слишком старым. Слишком честным.

Он не ответил.

Я достала записку. Не резко. Не драматично.

Просто вынула её из складок юбки, подошла к столу и положила на дерево между нами.

— Меня пытаются убить, — сказала я. — И вот с этим ты мне действительно нужен. Всё остальное можешь считать своей личной трагедией.

Он не взял записку сразу. Сначала посмотрел на неё. Потом — на меня.

Как будто происходящее всё ещё требовало от него усилия, потому что личное не отпускало, не желало отступать перед опасностью так быстро, как ему хотелось бы. И, может быть, именно поэтому этот момент получился настолько настоящим: он не переключился мгновенно. Ему пришлось заставить себя.

Потом он всё-таки взял лист.

Развернул.

Прочитал.

И я увидела, как его лицо меняется. Не смягчается. Не остывает. Просто становится другим — собранным, очень внимательным, почти жёстким в той особой профессиональной манере, которая, видимо, и делала его тем, кем он был при короне.

Он перечитал записку ещё раз, поднёс ближе к свету, провёл пальцами по бумаге, проверяя плотность, край, складки, как будто сам лист мог рассказать больше, если его трогать с достаточным вниманием.

— Где ты это нашла? — спросил он.

— В галерее.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Кто ещё видел?

— Никто.

Он поднял взгляд.

— Почему ты не пришла сразу?

Я чуть склонила голову.

— Потому что вчера ты был занят Эйденом. А утром — Лейроном. Ты был слишком увлечён, чтобы оценить ещё одну проблему.

Его взгляд задержался на мне. Дольше, чем нужно. Но спорить он не стал. И это было почти интереснее любого ответа.

Он нажал на колокольчик.

Когда в дверь вошёл Грегор, Дион уже стоял иначе — не как мужчина, которого уязвили, а как человек, работа которого только что перестала быть абстрактной.

— Закрыть галерею, — сказал он. — Никого не пускать без моего разрешения. Мне нужен список всех, кто был там сегодня и вчера, включая слуг, уборщиков, лакеев и тех, кто не должен был там находиться вовсе.

— Да, милорд.

Грегор бросил короткий взгляд на записку, потом на меня, потом на Морра, который в этот момент смотрел на него с таким выражением, словно лично одобрял наконец проявившуюся полезность всего происходящего.

На секунду во взгляде Грегора мелькнуло что-то вроде почти человеческого вопроса: почему кот опять здесь и почему он ведёт себя так, будто присутствует на совещании по собственной инициативе?

Потом дверь закрылась.

Дион снова посмотрел на записку.

— Это не шутка, — сказал он тихо. — И не попытка напугать просто так. Кто-то либо предупреждает тебя, либо считает, что уже достаточно близко, чтобы угрожать открыто.

— И в обоих вариантах это мне не нравится.

— Мне тоже.

Я поймала это слово сразу.

Не «это плохо для дома».

Не «это неудобно».

Не «это осложняет положение».

Мне. Личное. Пусть и сказанное почти невольно.

Он поднял взгляд и уже жёстче добавил:

— С этого момента ты не ходишь одна.

Я тихо усмехнулась.

— Я не спрашивала разрешения.

— А я не обсуждаю.

Теперь он стоял совсем близко. Так близко, что тепло от него ощущалось почти физически.

И, к моему раздражению, это снова работало — не как романтика, не как нежность, а как нечто куда более неудобное: ощущение, что, несмотря на весь наш конфликт, несмотря на ярость, недоверие, старые обиды и новые подозрения, в момент опасности он уже не отступает.

— Попробуешь запереть меня? — спросила я.

— Попробую сделать так, чтобы у того, кто решил оставить это в моём доме, не было второго шанса.

В его голосе не было красивых обещаний. Именно это и делало фразу опасной.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда начинай, — сказала я тихо. — Потому что я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня кто-нибудь решит предупредить более убедительным способом.

Он кивнул. Коротко.

И в этом коротком движении было больше союза, чем мне хотелось признавать.

А Морр, всё это время молчаливо наблюдавший за нами с дивана, смотрел на Диона с той странной, почти оскорбительной для человеческого достоинства снисходительностью, которая появлялась у него только тогда, когда он видел что-то дальше нас обоих.

Глава 17

Глава 17

Дион не дал мне ни времени передумать, ни возможности сделать вид, что теперь, когда записка легла между нами на стол, всё остальное можно отложить до завтра, до утра,