Мой муж меня не заказывал - Лизирин

после кареты, после того, как он впервые спросил не холодным «что произошло», а почти злым, почти личным «какого чёрта это было», мы уже не могли вернуться к прежней безопасной дистанции.

Это одновременно раздражало и… тревожило.

У двери стоял Грегор. Разумеется.

Иногда мне казалось, что если в доме произойдёт даже самое тихое, приличное, аккуратно упакованное бедствие, Грегор всё равно уже будет стоять рядом с таким видом, будто не одобряет ни способ, ни время, ни подбор свидетелей.

Он поднял на меня глаза, затем перевёл взгляд на Морра, который шёл у моего подола с видом существа, сопровождающего меня не по милости, а по праву, и на секунду я заметила в этом взгляде едва уловимое напряжение. Не неприязнь. И не удивление. Что-то вроде внутренней фиксации: да, это уже система, а не случайность.

— Миледи, — сказал он.

— Грегор, — кивнула я. — Он у себя?

— Да. Желаете, чтобы я предупредил?

Я покачала головой.

— Нет. Сегодня я предпочту эффект внезапности. У меня и так слишком мало удовольствий.

Он чуть склонил голову, но не отступил сразу.

— Миледи, — произнёс он чуть тише, — милорд… не расположен к лёгким разговорам.

Я посмотрела на него и невольно усмехнулась.

— Какое совпадение. Я тоже.

Морр сел у самой двери и поднял на Грегора взгляд, полный такой невозмутимой, ленивой надменности, что я почти почувствовала, как у бедного дворецкого внутри тихо треснула ещё одна до сих пор уцелевшая доска здравого смысла.

Он мне нравится, заметил Морр. У него лицо человека, который мечтает жить среди предсказуемых вещей.

Я открыла дверь.

Дион стоял у стола, спиной ко мне, просматривал какие-то бумаги, но даже со спины в нём было видно то, чего я раньше не замечала настолько ясно: он напрягался не телом, а вниманием. Стоял ровно, двигался точно, но весь был собран, как человек, который не просто работает, а удерживает внутри себя что-то, чему не доверяет настолько, что даже мысленно не хочет выпускать наружу.

Когда я вошла, он не повернулся сразу. Конечно. Это было бы слишком честно.

Я закрыла за собой дверь и дала тишине протянуться ровно настолько, чтобы она начала раздражать.

— Если ты надеешься, что я передумаю и уйду, — сказала я спокойно, — то сразу предупреждаю: нет.

Он повернулся. Медленно.

И на этот раз не стал надевать на лицо ничего лишнего. Ни холодной светской вежливости, ни скучающего безразличия, ни того ровного выражения человека, которому всё давно ясно. Нет. Он посмотрел прямо, открыто и раздражённо. И в этом взгляде было уже слишком много личного, чтобы его можно было списать на привычную неприязнь к прежней Изель.

Его взгляд скользнул по мне, затем остановился на Морре, который, не дожидаясь разрешения, прошёл внутрь, запрыгнул на низкий диван у стены и лёг там с видом существа, которое сейчас собирается наблюдать за сценой, где люди будут вести себя как идиоты, а он, разумеется, нет.

— Я начинаю подозревать, — произнёс Дион медленно, — что у тебя с этим котом отношения ближе, чем с кем-либо ещё в этом доме.

Я чуть повернула голову к Морру, потом обратно.

— Мы уже дошли до ревности к коту? — спросила я мягко. — Как трогательно. Я даже не знаю, польщена я или обеспокоена.

Взгляд его стал холоднее, но не тише.

— Я не ревную к коту.

— Конечно. Ты просто комментируешь тот факт, что он добровольно проводит со мной время, а тебя это почему-то раздражает.

Морр приоткрыл один глаз.

Он ревнует, констатировал он с тем глубоким внутренним удовлетворением, которое я уже начала узнавать. Это нелепо, но приятно.

— А я-то думала, тебя уже ничем не удивить, — сказала я вслух, не отводя взгляда от Диона.

Он сделал шаг вперёд.

— Ты пришла обсуждать кота?

— Нет. Но мне нравится, что мы начали именно с этого. Это придаёт сцене нужную степень унижения.

Он не усмехнулся. Не моргнул. Только смотрел.

И в этой тишине между нами снова встал вчерашний вечер — бал, зал, Эйден, Лейрон, музыка, взгляды, его рука на моей талии и этот слишком резкий, слишком человеческий вопрос в карете.

— Если ты пришла продолжить вчерашний разговор, — произнёс он наконец, — то предупреждаю сразу: у меня нет настроения слушать, как ты снова превращаешь всё в насмешку.

Я чуть склонила голову.

— А у меня нет настроения делать вид, что тебе всё равно. Так что, полагаю, мы наконец-то в равных условиях.

Он резко выдохнул.

— Прекрасно.

Снова шаг вперёд.

Теперь между нами было совсем немного пространства, и от этого голос его звучал иначе. Не громче — плотнее. Так, будто он уже перестал заботиться о том, как слова будут звучать со стороны, и начал говорить так, как звучат вещи, которые задевают на самом деле.

— Тогда давай без насмешек, — сказал он. — Я видел, как ты смотрела на него.

Я не отвела взгляда.

— На кого именно? На Лейрона или на кронпринца? Ты, кажется, не смог определиться, что тебя задело сильнее.

Он замолчал. На секунду.

Но этого хватило, чтобы я почувствовала — попала.

— На обоих, — сказал он наконец, и в голосе его появилось то неприятное, опасное спокойствие, за которым у него обычно пряталась злость. — Но с Эйденом всё было иначе.

— Надо же. Ты не только ревнуешь к коту, но и классифицируешь чужие взгляды. Очень разносторонний у тебя вечер выдался.

— Не надо, — сказал он уже жёстче. — Не делай вид, будто ты не понимаешь, о чём я говорю.

— А если не понимаю?

— Тогда ты либо врёшь, либо считаешь меня идиотом.

— Ты заставляешь выбирать из очень ограниченного набора.

Он подошёл ещё ближе, и в какой-то момент мне вдруг стало слишком ясно, насколько он большой, тёплый и живой — не как идея мужа, не как раздражающий человек, а как мужчина, который злился не потому, что так полагается, а потому, что его действительно вывело из себя то, что он увидел.

И это, чёрт возьми, ощущалось.

— Я видел, как он на тебя смотрел, — сказал Дион тихо. — И видел, как ты не отвела глаз. А потом ещё Лейрон. И, если тебе кажется, что я должен сделать вид, будто всё это не имеет значения, то ты сильно ошибаешься.

Я медленно вдохнула.

— А если я скажу, что ты опоздал