Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

* * *

Перейдём же, мой дражайший Хахмед, к вершине исполненного вершин четвёртого дня моего лечебного пребывания на острове Эйдернорн.

«Рыба-факел» находится на маленькой улице портового квартала, именуемой Пляжебежным переулком; там расположены и другие пользующиеся доброй славой заведения Эйдергарда. Если в этом городе вам целенаправленно хочется потратить на еду слишком много денег, Пляжебежный переулок — верный адрес. Это боковой переулок Косого Ряда; когда я прибыл, там стояло не меньше двух дюжин конных экипажей, а на козлах сидели фросслинги в толстых пальто и ожидали клиентов. По улице бродило довольно много туристов и курортных гостей, и я уже беспокоился, достанется ли мне вообще столик. Старинный фахверковый дом производит ухоженное, но непримечательное впечатление — если не считать броского полурельефа из раскрашенного дерева, висящего на двух цепях над дверью и впечатляюще изображающего жуткую глубоководную рыбу, давшую заведению имя. Тогда мне и не снилось, что ещё этим вечером я целиком съем такое рыбье чудовище — от головы до хвостового плавника.

Довольно необычным показалось мне полное отсутствие кухонных или рыбных запахов, которые обычно веют навстречу ещё с улицы, едва входишь в заведение. Не было ни возбуждающих аппетит ароматов поджаренного чесночного хлеба или жареного лука, ни лимонных и лавровых запахов, обычно сопровождающих блюда из рыбы и моллюсков. Мне казалось, будто я вхожу в портновскую мастерскую или фарфоровую лавку: ничто не выдавало в этом месте ресторана. И уровень шума тоже не позволял предположить, что это популярное заведение, откуда обычно навстречу мне выплёскивались бы звон приборов, стук бокалов, бряцанье фарфора, гул голосов и смех. Здесь царила почти могильная тишина. Даже в тёмном вестибюле я слышал лишь редкое щёлканье и позвякивание да время от времени приглушённое покашливание. Боже мой, здесь было благоговейнее, чем на похоронах! Неужели я по ошибке вошёл в одно из многочисленных похоронных бюро квартала? Но нет, это и впрямь был популярный ресторан, в чём я окончательно убедился, войдя в просторный обеденный зал. Да, всё-таки ресторан — со всем, что к нему полагается: несколько дюжин отдельно стоящих круглых столиков с чистыми скатертями, за ними трапезничающие гости, производившие это щёлканье и позвякивание приборов и посуды, а также сдержанное покашливание; между столиками деловито сновали официанты в старомодных фраках. Да, теперь я различил то один, то другой травяной аромат, а откуда-то доносилась тихая музыка. Ну разумеется: это был ресторан высшей категории, которому, само собой, не требовалось заманивать гостей в ловушку вульгарным запахом поджаренного чесночного хлеба и горелого жира. Не пляжная рыбная забегаловка. Эти гости приходили сюда не заказывать туристическое меню, а приобщаться к новаторским достижениям высокой гастрономии. Чтобы вкушать блюда, чьи ароматы не валят из вытяжной трубы, а раскрываются лишь на нёбе. Сюда не приходили и перекрикиваться через стол или горланить песни ко дню рождения. В «Рыбе-факеле» трапезничали так, как наслаждаются концертом классической музыки: по возможности не издавая собственных звуков, с предельной сосредоточенностью и погружённостью в себя. Дражайший Хахмед, я нисколько не преувеличиваю, говоря, что, переступив порог обеденного зала, ощутил, будто ступил на дно океана. Я едва не задержал дыхание, чтобы не хлебнуть воды. Толстые ковры с орнаментами в виде кораллов, морских звёзд и раковин были податливы, как песчаное морское дно, и впитывали каждый лишний звук. Чёрные настольные свечи из лавового воска (ещё одна эйдернорнская особенность 6 ) давали особенно приглушённое освещение. Поскольку был вечер, естественный свет сюда уже не проникал, но окна всё равно были задёрнуты тяжёлыми шторами, пышно расшитыми мифологическими морскими чудовищами — морскими змеями, гигантскими крабами и прочими. На стенах висели картины маслом в великолепных золотых рамах: на них были изображены рыбы, причудливым образом представленные знатными господами, монархами или богатыми купцами, в роскошных одеяниях и драгоценных украшениях, в важничающих позах, написанные в манере старых мастеров. Между ними висели древнейшие морские карты, вероятно бесценные. Я был очарован. У этого заведения был стиль.

Картины висели на рыбных обоях высочайшего качества, какие я уже видел в лавках Косого Ряда: они были покрыты переливающейся разноцветной чешуёй, изящно отражавшей свет свечей. Потолок зала был сделан из светло-зелёного стекла, пронизанного крупными воздушными пузырями, и создавал впечатление, будто смотришь с морского дна вверх, на колышущуюся водную поверхность. В стекло были заключены несколько рыб-фонарей, знакомых мне по уличному освещению Эйдергарда; они тоже источали тонкий свет.

Вот почему я едва не разочаровался, когда изо рта официанта — лесного гнома в элегантной официантской форме — ни одного воздушного пузырька не поднялось, когда он заговорил со мной и несколько высокомерно осведомился о моих пожеланиях. Только лесные гномы умеют, несмотря на свой малый рост, смотреть на всякого сверху вниз; потому-то они так востребованы в качестве персонала дорогих ресторанов. Не найдётся ли ещё свободного места, робко спросил я. Он обеспокоенно огляделся, глубоко вздохнул — и затем серьёзно кивнул. Повезло: оставалось ровно одно незанятое место! Меня проводили к столику на одного посреди зала; я с облегчением занял его и с этой минуты был твёрдо намерен развлечься по-царски. Какая удача! Последнее свободное место.

Я бессмысленно промокнул губы салфеткой и незаметно огляделся. В нише ресторана, которая на деле была отдельной комнаткой, сидел небельхаймец в отслужившей своё гребной лодке, украшенной раковинами, и играл на музыкальном инструменте, похожем на помесь гармошки моряка, органа и железного лёгкого. Как я позднее узнал от официанта, это был так называемый норнерский орган солёного воздуха. Инструмент, который производят исключительно в городе Норнинге, расположенном на другой половине острова и внесённом в мой список для осмотра, и который, как утверждают, безупречно работает лишь в эйдернорнском бодрящем климате. В иных местах он издавал бы только диссонансные звуки и быстро ржавел. Назвать необычную музыку, которую небельхаймец извлекал из органа солёного воздуха, эфирной было бы недостаточно точно. Она звучала, как лёгкий ветер, дующий сквозь органные трубы, но к ней примешивались жалобные всхлипы, порой столь потусторонние, как жуткие звуки, доносящиеся во время бури из открытых дымоходов. Сейчас это звучит довольно страшно, но страшным не было, потому что такие звуки пугают лишь тогда, когда слышишь их не сложенными в музыку. Если кто-нибудь совершенно немузыкально и наугад дудит на страшномешке, это тоже звучит страшно. Но когда эти тоны вплетены в мелодичные