Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Ты знаешь, друг мой: каждый хороший писатель — ещё и тайный сыщик. Нюхач, зевака и вуайерист. Природное любопытство, врождённый скепсис, точная наблюдательность и комбинаторное воображение входят в его профессиональное снаряжение. Вскоре я заметил несколько особенностей в поведении смотрителей маяков, прежде ускользавших от меня именно потому, что те вели себя неприметно. Нет, мне не показалось, будто они с ожесточением смотрели друг сквозь друга. Они любой ценой избегали зрительного контакта. Это было крайне подозрительно! И в том, как они поглощали пищу, было нечто ритуальное, почти хореографическое. Да, они и вправду двигали приборами так, словно следовали такту странной музыки солевоздушного органа, словно тысячу раз это отрепетировали, как мимы, в совершенстве выучившие мимику и жесты. За этим явно скрывалась система! Намерение, тайная цель. Или моё воображение опять разыгралось?

Я выпил ещё вина. Да не такая уж дрянь, в конце концов. Почти деликатес. Ещё ломоть ураганного хлеба? Почему бы и нет? О, да это уже последний! Когда я поднёс его ко рту, официант почти одновременно поставил на стол корзинку с новыми ломтями и убрал пустую. Обслуживание здесь и впрямь было первоклассным и работало как часы.

Я украдкой переводил взгляд из-под опущенных век со стола на стол, сосредоточившись на смотрителях маяков и нигде не задерживаясь дольше долей секунды, чтобы не привлечь к себе внимания. Да, и впрямь было странно, как они беспрестанно двигали по скатертям ножи и вилки, стаканы и салфетки. С виду небрежно и случайно. С чего я вообще взял, будто за этим кроется какой-то замысел, даже система? Ну, дорогой Хахмед, один, например, после каждого кусочка трижды откладывал вилку. Три раза. Клал её, снова брал, снова клал — и так далее. Это же ненормально! Другой пять раз подносил ко рту суповую ложку. Пять раз при каждом глотке. Один ровно пять раз дул, прежде чем проглотить горячий бульон. Они крутили салфетки по часовой стрелке, переставляли их, словно стрелки на циферблате. Передвигали перечницы и солонки, как шахматные фигуры. Двигали туда-сюда стаканы с таким мечтательным видом, как дети, возящиеся с игрушками. Клали приборы то крест-накрест, то треугольником. Или квадратом, или в иных геометрических сочетаниях. Были ли это знаки? Числа? Буквы? Шифры? Они снова и снова вытирали салфетками рот, даже когда губы уже давно были совершенно чисты. Шорк, шорк, шорк — два раза, три раза, четыре раза, пять раз. То один, то другой… У всех был один и тот же нервный тик? Быть может, это типичные причуды смотрителей маяков, развившиеся в одиночестве их изолированных жилищ? Профессиональная болезнь? Во всяком случае, одно было ясно: доктор де Бонг оказался прав. На Эйдернорне вполне можно было развлечься — надо только знать, как и где. «Рыба-факел» и её посетители, по-видимому, прекрасно для этого годились. Время во всяком случае пролетело незаметно, и наконец принесли первое блюдо:

Я так долго недоумённо таращился на блюдо в тарелке, что вспомнил изречение моего крёстного отца в поэзии Данцелота фон Слоговерта: «Что можно жевать, то можно и есть».

Вероятно, лишь дюнному вину я был обязан тем, что в конце концов пересилил свою робость и решился съесть нечто, похожее на иллюстрацию из книги о неизлечимых болезнях. Я неохотно отрезал от головоногого крошечный кусочек, вознёс Орму краткую молитву, поднёс его к губам на слегка дрожащей вилке и понюхал. Он ничем не пах — во всяком случае, ничем отвратительным. Итак, вздохнув, я положил его в рот. Вкус у него тоже был никакой — или нет? Я благоговейно жевал. И вдруг снова вспомнил восторги доктора де Бонга:

«Мясо этих рыб обладает совершенно необычной консистенцией. Оно плотнее. Концентрированнее. Всё из-за высокого давления, которому подвергаются глубоководные рыбы. Их вкус сведён к самой сути — между рыбой и глубоководной рыбой такая же разница, как между углём и алмазом».

И впрямь, дражайший Хахмед: я ещё никогда не ел морского обитателя, который так интенсивно, так концентрированно отдавал бы вкусом своей стихии, как этот. Обычно в гастрономии это считается убийственным приговором. Ведь, желая подчеркнуть, насколько рыба легко усваивается, обычно говорят, как мало рыба отдаёт морем или рыбой: «Она совсем не рыбная на вкус, нет, скорее напоминает курятину» — или что-нибудь в этом роде. Однако это жуткое глубоководное чудовище по части океаничности вкуса далеко превзошло всё, что мне когда-либо доводилось есть. Правда, на восхитительный, я бы даже сказал — триумфальный лад.

Повторное покашливание вырвало меня из раздумий. Я взглянул в сторону и увидел, что рядом со столом навытяжку стоит официант. Гномов всегда так легко не заметить!

— Не желаете ещё бутылочку дюнного вина, господин? — шёпотом спросил он.

Сперва я лишь ошалело уставился на него, будто очнулся после наркоза, потом — на пустую винную бутылку перед собой. Наконец я отозвался: — Ах, э-э, да, конечно! Принесите ещё одну! И он уже исчез. Боже мой, я и не заметил толком, что уже вылакал всю бутылку! Да и целого кальмара умял, словно в трансе. Но до чего же, чёрт возьми, хорошо шло это дюнное вино! В самый раз к столь насыщенному вкусом морскому обитателю. И вот уже другой официант приплясывая принёс новую бутылку, словно в гастрономическом балете. Вот как должно проходить совершенное меню! В превосходном настроении я заказал у него ещё два блюда.

«Слушаюсь, господин: призрачную камбалу на пару и запечённую рыбу-факел? Подать раздельно?» Я ответил утвердительно, и он умчался передать мои пожелания кухонному персоналу.

Итак, я снова мог заняться расследованием и сделал вид, будто продолжаю изучать меню. На деле же я внимательно наблюдал поверх его края за ближайшим окружением. Под этим я подразумеваю главным образом шесть избранных столиков, за каждым из которых сидели смотрители маяков, и каждый так же одиноко совершал свою трапезу, как и я. И действительно: они всё ещё с той же странной, нарочито-ненарочитой манерой управлялись с приборами, стаканами и салфетками. К тому времени я уже был уверен, что это профессиональная болезнь, вызванная постоянной изоляцией в маяках. Вероятно, от одной лишь скуки и тесноты человек в какой-то момент начинает беспрестанно по-новому переставлять окружающие