Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

слова официантам, они покидали ресторан. И все они были смотрителями маяков! В самом деле: все посетители с выдавшими их цепочками на шее, словно по тайной команде, удалились из «Рыбы-факела». Я ухватил одного из сновавших мимо официантов за полу сюртука и спросил, что происходит.

Он быстро взглянул на потолок и прошептал: «Фейерверк! Темнеет. Смотрителям пора к своим маякам». Затем он исчез на кухне.

Ну конечно! Я едва не забыл о ночном зрелище над Эйдернорном. Некоторым смотрителям маяков ещё предстояло долго добираться до своих башен в карете и пешком. Первые фейерверки за время моего пребывания на острове я, к сожалению, проспал. Но этот праздник огней я мог посмотреть по дороге в гостиницу: он ведь длится всю ночь. За несколько минут большинство столиков опустело. Это оказалось неожиданно и почему-то разочаровало меня: без смотрителей маяков ресторан вдруг стал похож на аквариум без по-настоящему интересных рыб. И именно теперь, когда я раскрыл тайну их застольных обычаев! Проклятие! Как же мне хотелось ещё взломать код их тайного языка. Но, пожалуй, требовать этого за один-единственный вечер было бы уже чересчур. Вместо этого я сделал в блокноте несколько быстрых набросков, которые позднее хотел тщательнее проработать в гостинице: один — зелёнолесного гнома, один — цепочки смотрителей маяков, один — рыбьих портретов, один — вампирского кальмара. Едва я закончил, как подали третье блюдо:

Как доверительно сообщил мне официант, это было самое заказываемое блюдо в меню — недаром оно дало заведению его название. «Наш повар рекомендует есть его с закрытыми глазами, — прошептал он, прикрыв рот рукой. — Тогда оно особенно хорошо». Он поставил дополнительную тарелку, на которой лежала чёрная ткань, поклонился и снова исчез.

Дополнительная салфетка? Я двумя пальцами снял её с тарелки. Нет, для салфетки ткань была слишком длинной и узкой, к тому же из тончайшего чёрного шёлка. Какой кретин вытирает рот дорогим шёлковым шарфом? Постой-ка: уж не повязка ли это на глаза? В самом деле? Мне полагалось завязать глаза перед едой? Как перед казнью? И как тогда отыскать приборы? Но, украдкой оглядевшись, я увидел, что другой посетитель действительно как раз надевал повязку: ему тоже подали рыбу-факел.

Что ж, благодаря ураганному хлебу я был в отважном настроении! Поэтому я надел повязку и, глупо хихикая, принялся нащупывать приборы. И нашёл их, даже не опрокинув стакан. Потыкал вилкой в поисках тарелки. Обнаружил на ней рыбу. Наколол её. Отрезал ножом кусочек и поднёс ко рту. Да это же проще простого! Будто всю прежнюю жизнь я прожил без зрения.

А теперь вновь благоговейно жевать. Рыба-факел была ещё плотнее и твёрже кальмара. Чтобы её измельчить, требовалось несколько энергичных укусов: она сопротивлялась, как ластик. Но затем она подарила моему нёбу запоздалую сенсацию, далеко превзошедшую всё, на что был способен осьминог. Она была на вкус — и тебя это, вероятно, сперва так же озадачит, как меня, дорогой Хахмед, — она была на вкус оригинальной. Мне показалось, что эта рыба имеет вкус хорошей идеи. Будто великолепная мысль находится не в мозгу, а на языке! Рыбные ароматы вспыхнули у меня на нёбе, фитилём прогорели до самой головы и взорвались в мозгу — мне открылся свет ослепительной яркости. Я говорю это буквально: вдруг я смог видеть в абсолютной темноте! С завязанными глазами. Я стал рыбой-факелом. В одно мгновение я окинул взглядом безсолнечный глубоководный мир с её точки зрения; её органическая лампочка покачивалась прямо между моими глазами. И этот мир был полон жизни! Полон нервно подёргивающихся организмов, крошечных рачков и других, отчасти весьма странных существ. Стеклянных медуз с хлещущими щупальцами. Прозрачных морских огурцов и танцующих безглазых осьминогов. Неужели благодаря передовой алхимической кулинарии я видел то, что рыба-факел сохранила в своей памяти? Другого объяснения своему видению я не нахожу.

И лишь теперь музыка солевоздушного органа развернула всё своё действие. Это было идеальное звуковое сопровождение для моего слепого полёта. Подводная музыка, глубоководные звуки, сконцентрированный под высоким давлением звук. «Если хочешь узнать что-нибудь о глубоководье, есть лишь две возможности: первая — построить подводную лодку. Вторая — съесть полное меню в „Рыбе-факеле“». Так выразился доктор де Бонг. Теперь мне стало ясно, почему именно это блюдо дало заведению его название. Несомненно, оно пользовалось успехом и у смотрителей маяков. Ведь именно этим они и занимались по профессии: зажигали свет в абсолютной темноте, чтобы привлечь им жизнь.

Тут я увидел светящуюся точку в безграничной, пронизанной мелкими организмами черноте. Жёлто пылающий огонёк, который двигался прямо на меня и становился всё больше. И больше. И больше! Очевидно, я привлёк жизнь — вероятно, хищную рыбу. Страх я ощутил лишь тогда, когда различил, что приближающееся ко мне существо значительно объёмнее меня. Это тоже была глубоководная рыба, перед собой она тоже несла свет, но была во много раз уродливее и страшнее рыбы-факела. Всегда найдётся рыбина побольше, не так ли? Она подплывала всё ближе. И когда оказалась совсем рядом — буквально на расстоянии ладони, — она раскрыла свою огромную пасть, набитую острыми, как иглы, зубами, словно капкан. Чтобы проглотить меня? Нет. Потому что она заговорила вежливым, глубоким голосом: «Пришлась ли вам по вкусу рыба-факел, господин? Не желаете ещё ураганного хлеба?»

Не помню, вскрикнул ли я или издал какой-нибудь иной постыдный звук ужаса, но в ту же секунду я сорвал с головы повязку и распахнул глаза. Голос принадлежал одному из официантов заведения, стоявшему прямо передо мной у стола.

Я протёр глаза и лишь теперь заметил, что съел всё блюдо. На тарелке лежал только сверкающе чистый рыбий скелет. Я совершенно не заметил, что продолжал есть во время своего подводного видения! Опять! И, должно быть, я прикончил и всю вторую бутылку вина. Очевидно, с лунатической уверенностью, даже с завязанными глазами, я наливал себе стакан за стаканом, не пролив ни капли. Да с таким номером можно выступать в цирке!

«А… да, спасибо! Это было… превосходно! — пробормотал я. — Я, э-э, хотел бы ещё хлеба».

«Слушаюсь», — прошелестел официант, кивнул, убрал тарелку и исчез.

Музыка небельхаймца теперь достигла того странного качества, которого достигают лишь опытные инструменталисты, когда после многочасовой игры впадают в некое подобие транса и уже механически, но искусно импровизируют. Со мной происходило нечто очень похожее: