Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

действие ураганного хлеба медленно ослабевало. А природные силы, отпущенные мне на этот день, истощились до конца. Но и мне всё-таки нужно было как-то продолжать. В таком состоянии совершаешь самые странные поступки.

«Ну… уже фикали сегодня?» — добродушно спросил я одного из официантов, когда тот подкладывал свежий ураганный хлеб.

«Я ещё ни разу не фикал», — добавил я, когда он без всякого выражения посмотрел на меня. «Но клёпер у меня уже есть».

«Слушаюсь, господин», — ответил он таким снисходительным тоном, словно я спросил его о том, каков был его последний стул. И снова исчез так быстро и бесследно, как умели только официанты этого заведения.

Вообще говорят «фикал»? Или «кракенфикал»? А может, «краакенфикал»? Понятия не имею! Я и не заметил, что уже достиг той степени опьянения, которая всегда делает меня непомерно общительным.

«Я впервые на Эйдернорне», — заплетающимся языком сообщил я гостю, сидевшему примерно в пяти метрах от меня. Он испуганно уставился на меня и не ответил. «У меня спазматические бронхи или что-то в этом роде, — громогласно известил я его. — Я вовсе не симулянт! Просто ипохондрик». Когда в ответ он молча уставился в другую сторону, я потерял к нему интерес и обратился к гостю слева от себя. «Я совершенно не страдаю морской болезнью, знаете ли, — сообщил я ему. — Я единственный не блевал».

К счастью, в этот миг снова появился официант и подал четвёртое блюдо, которого я вовсе не заказывал. Вместо протеста я великодушно заявил: «Можете вылавливать мне что угодно, друг мой! Что на рыбу попадёт, то и съедим». Ливрейный не удостоил мою шутку ни единым движением лица и вместо этого ответил: «Небольшой десертный привет от кухни. За счёт заведения». Он приподнял крышку. На сервировочном блюде под нею — уложенный на красиво аранжированной подстилке из водорослевого салата — лежал гумдудель и астматически насвистывал себе под нос. Вмиг я протрезвел наполовину.

«Что это такое? — озадаченно спросил я. — Это шутка?»

«Это наш традиционный десерт, господин. Гумдудель натур. Особое блюдо нашей кухни».

«Я должен съесть живого гумдуделя?» — ужаснулся я.

«Разумеется, нет! — почти обиженно ответил он. — Я задушу его у вас на глазах, прямо на столе. Так они вкуснее всего».

Он уже собрался накрыть гумдуделя крышкой, чтобы перекрыть ему воздух.

«Вы этого не сделаете!» — вскричал я, вероятно, слишком уж возбуждённо, потому что вдруг все посетители заведения посмотрели в нашу сторону.

«Вам не нравится гумдудель? — растерянно спросил официант, остановившись. — Тогда я отнесу его обратно на кухню».

Мысли мои лихорадочно заметались. Я мог бы закатить сцену и так отчитать официанта, что после этого он сменил бы профессию — настроение у меня было вполне подходящее. Но никому это не помогло бы. Гумдуделя подали бы следующему гостю, а я лишь зря наделал бы шуму. Поэтому я сказал: «Упакуйте мне этого гумдуделя! Я, э-э, съем его у себя в гостинице».

Официант улыбнулся. «Ну разумеется!» — кивнул он. — «Мы сделаем вам кулинарный пакет».

«Так и сделайте, — сказал я, — только, пожалуйста, не душите его! Это, э-э, я уж лучше сам улажу. И принесите мне, пожалуйста, счёт». Он кивнул, исчез вместе с гумдуделем и вскоре вернулся со счётом и кулинарным пакетом, который с виду немного напоминал мне наузеальные пакеты для страдающих морской болезнью. С той существенной разницей, что кулинарному пакету вверяют ещё не съеденную пищу, а наузеальному — ту, которая уже… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду, дорогой Хахмед.

Когда я проверял счёт, у меня на миг закружилась голова, но меня ведь предупреждали. Поэтому я лишь коротко и пронзительно расхохотался и заплатил. Включая, на мой взгляд, княжеские чаевые, которые официант принял без всякого выражения и без благодарности. Я схватил свой пакет с попискивающим внутри гумдуделем и, пошатываясь, вышел в ночь.

Свежий воздух после посещения ресторана может отрезвлять, но на Эйдернорне он действует прямо-таки отрез вляюще, причём за считаные секунды. Пройдя всего несколько шагов по улице, я почувствовал, будто мне заменили кровь, очистили печень, а голова вновь стала совершенно ясной. Недаром этот остров считается климатическим курортом: всякая прогулка здесь — лечебная процедура. Поэтому я и не стал брать карету для столь короткой дороги. На углу улицы я остановился и посмотрел вверх. Где же, собственно, был фейерверк? Где он, легендарный иллюминированный ночной небосвод над Эйдернорном? То тут, то там слышались глухие хлопки, далёкий скрипучий свист, затем я видел то одну, то другую цветную вспышку. А время от времени — колеблющийся луч в небе. И это всё? Сегодня показывали урезанную версию? Потом я понял: всё дело в перспективе. Совсем другое дело — наблюдать фейерверк маяков, когда находишься на самом острове. С моря я мог обозревать его во всём великолепии. Теперь же, с моей твёрдой точки опоры в Эйдергарде, это было всё равно что наблюдать торнадо из глаза бури. Там ведь тоже почти ничего не видно. Лишь изредка где-нибудь с флейтовым свистом взлетала осветительная ракета, за которой следовали цветные взрывы, да несколько одиноких световых пальцев ощупывали небо. Далёкое чпоканье и глухие хлопки. Вот и всё! Объяснение разочаровывало, но было убедительным. Вся красота тропического острова открывается лишь тогда, когда смотришь на него издали, с моря. Стоит на нём высадиться — и за пальмами леса уже не разглядишь.

Итак, я зашагал дальше к гостинице — набитый до отвала, совершенно измученный и всё ещё совершенно бодрый от ураганного хлеба. А под мышкой у меня был бумажный пакет с панически попискивающим гумдуделем. Я несказанно обрадовался, наконец добравшись до гостиницы, посадил всё ещё возбуждённо свистевшего гумдуделя в террариум к его сородичу и лёг спать. Прошло немало времени, прежде чем моё бешено колотившееся сердце наконец успокоилось и позволило мне погрузиться в дремоту, пронизанную кошмарами.

Когда я снова проснулся, вокруг всё ещё стояла кромешная тьма. Вставая, я ощутил тяжёлый рецидив сухопутной качки: комната так и ходила ходуном. Горло совершенно пересохло, язык был покрыт кристалликами соли. Дюнное вино и ураганный хлеб — поистине злопамятное сочетание. Я чувствовал себя потерпевшим кораблекрушение, который вопреки здравому смыслу напился солёной воды. Даже головная боль