Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

«Что?» — спросил я. Я был сбит с толку.

«К несчастью, это ваше полное право: поступаете вы не по-джентльменски, но законом это не запрещено. И я идиот, раз на это купился. По глупости я принял вас за человека чести. Но этого больше никогда не случится, даю вам слово! И поверьте: такие вещи очень быстро становятся известны. Если вы будете продолжать в том же духе, уже через несколько дней вам придётся фикать только с самим собой, ясно? Желаю доброго дня». Он повернулся и сделал два шага, но затем снова остановился. Оглянулся на меня через плечо и сказал: «Однако одно я вам должен признать: снимаю шляпу перед этим гукенприеном». Он приподнял шапку. «Такое не каждый день увидишь. Тем более при таком ветре. Один этот удар стоил этих денег. Только одного я никак не пойму: зачем обманывать людей, если вы настолько одарённо играете? Вы могли бы собирать призовые пачками».

Он снова надел шапку и потопал прочь, не дожидаясь моего ответа. Я стоял как громом поражённый. Что, скажите на милость, сейчас произошло? Игра сложилась совсем не так, как я опасался. С первого мгновения я чувствовал себя превосходно, словно проделывал это уже тысячу раз. Даже внутреннее напряжение, когда я устанавливал Краак перед самым ударом, казалось мне приятным. Вопреки ожиданиям, мне было весело! А потом этот удачный удар — великолепно! Убедившись, что за мной больше никто не наблюдает, я несколько раз непринуждённо взмахнул клёпером в воздухе. Ву-уш! Ву-уш! Ву-уш! Да это же совсем просто, правда? Я ухмыльнулся. Я и впрямь выиграл. Невероятно.

Со смешанными чувствами я отправился в обратный путь. Но куда, собственно? Я порылся в плаще и выудил адрес маяка, записанный для меня доктором де Бонгом. По карте острова я установил, что смогу добраться до этого маяка в карете и после недолгой прогулки менее чем за час. Сам маяк находился неподалёку от Музея эйдернорнской культуры, который тоже значился в моём списке достопримечательностей. Я мог убить двух зайцев одним выстрелом: сперва велеть отвезти себя к музею, а затем пешком отправиться осматривать маяк.

Сказано — сделано. Я отнёс свой клёпер обратно в гостиничный номер, где два гумдуделя своим флейтением поднимали такой шум, что мне казалось, будто я помешал интимной размолвке. От гостиницы я взял первый попавшийся конный экипаж. На этот раз с козел мне открывался лучший вид. Кроме того, я сел там, чтобы снова не увязнуть в кабине в неприятном разговоре с попутчиками. Зато я оживлённо беседовал с разговорчивым кучером — опять лягушлингом, столь же хорошо осведомлённым и умным современником, как его коллега в Кляйн-Хафинге, и говорившим на безупречном замонийском. Он полагал, что ремонтные работы на «Квопеде» быстро продвигаются и корабль, вероятно, скоро вновь будет годен к плаванию. Тогда я наконец смогу отправить тебе письма, дорогой Хахмед! Или, если меня всё-таки одолеет островная тоска, поспешно покинуть Эйдернорн. Окрылённый этой доброй вестью, я в превосходном настроении прибыл к Музею эйдернорнской культуры.

Всё музейное здание, как поведал мне эйдернорнский путеводитель, было высечено в виде громадной скульптуры из застывшего чёрного лавового потока и с тех пор считается архитектурным чудом и одной из самых популярных достопримечательностей острова. Давным-давно оно служило летней резиденцией страдающему манией величия островному князю Индолтеппу Аану Третьему, поэтому находится под охраной как памятник и с тех пор почти не изменилось. В нём два этажа и полуподвал; по сторонам его стоят четыре пристройки, увенчанные куполами. Узкие высокие окна, пропускающие лишь немного света по желанию светобоязливого властителя, ныне помогают защищать чувствительные экспонаты.

Простая табличка над главным входом с надписью «МУЗЕЙ ЭЙДЕРНОРНСКОЙ КУЛЬТУРЫ» сулила мне ухоженную скуку, пока я поднимался по лестнице. По правде говоря, я принадлежу к идеальной целевой аудитории провинциальных музеев с разнородными экспонатами. С таким же напряжённым ожиданием я, вероятно, вошёл бы и на выставку средневековой урологии или неиспользованных ластиков династии Заан.

Хахмед, ты знаешь мою извращённую страсть к самонаказанию, из-за которой мне почти принципиально невозможно оставить неисследованным музей с разнородной экспозицией. Мою зависимость питает сама музейность. Я имею в виду ту неодолимую смесь научно выверенной дидактики, ухоженной вневременности и бюрократически организованной отрешённости от мира, какую встретишь лишь в зданиях, где хранятся собрания выпиленных лобзиком изделий позднего замонийского Средневековья или окаменевшие образцы стула саблезубых тигров. А если там ещё и специальная выставка флоринтийской узелковой письменности, я в раю.

Не без усилия я распахнул тяжёлую входную дверь из массивной латуни. «Вот это приключение!» — подумал я. Быть может, я до смерти соскучусь на специальной выставке по разведению устриц! Я и не подозревал, что высказал почти пророческое предсказание, которое всё-таки сбылось наполовину, — но не стану забегать вперёд.

Я не испытываю особого рвения постоянно выписывать целиком глистоподобное название этого музея. Поэтому впредь, как и в случае с САФЮАТ, буду пользоваться сокращением МУФЮЭЙКУ: своим причудливым чередованием гласных оно типографически превосходно передаёт необычный характер этого образовательного заведения и даёт представление о том, что ждёт посетителя в его многочисленных отделах, залах и витринах. А именно: по большей части произвольное собрание диковинных вещей, которые вообще-то друг к другу не относятся и под одной крышей тоже не обретают никакого глубокого смысла. Но разве это не лучшее определение почти всякого музея?

Уже покупка входного билета у кассирши как будто подтверждала мои самые смелые ожидания. Предлагался чрезвычайно сложный выбор билетов, но я быстро решил — лишь бы положить конец старушечьей канители — взять самый дорогой: абонемент со всеми прелестями. Недешёвое удовольствие! Буклет с планом музея, по-видимому, был напечатан на материале из тех времён, когда бумага ещё оставалась несбыточной мечтой нескольких безумных алхимиков. Папирус? Я почти боялся его разворачивать: таким лёгким и хрупким он лежал в руке, что под пальцами мог рассыпаться в пыль. Затем я прикрепил к плащу ещё и вырубленного из золотой жести пляжебега, обозначавшего меня как привилегированного владельца абонемента. С ним мне в этом здании было дозволено всюду, если только на двери не значилось «Только для персонала» или «Занято!».

Уже в фойе пахло мастикой для пола, средствами по уходу за деревом и формальдегидом — обычными