Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

музейными духами. Меня тут же охватило знакомое чувство, будто я через невидимый вход ступил в иной мир, в параллельную вселенную, где не существует таких суетных вещей, как спешка, честолюбие или сверхурочная работа. Это, казалось мне, подтверждало и сомнамбулическое поведение персонала, состоявшего преимущественно из закутанных в покрывала норнингок. Их выдавали янтарные глаза в прорезях масок.

Они либо молча и неподвижно стояли по углам комнат, словно сами были музейными экспонатами, либо улиточным шагом перемещались из отдела в отдел, не оставляя, впрочем, слизистого следа. Здесь уже не было мирского хаоса, здесь властвовали не законы природы, а непостижимый внутренний распорядок. Великолепно! В хорошо управляемых музеях я всегда чувствую себя столь уверенно, защищённо и на своём месте, как проштемпелёванный служебный бланк в картотеке; столь сохранно и долговечно, как безупречно законсервированный энтомологический препарат; и столь надёжно охраняемым, как дорогая картина маслом. Да и что вообще может случиться в музее? Даже свет и танцующая пыль обладали здесь иным качеством: дневной свет проникал сквозь высокие узкие окна косо отсечёнными полосами, которые по длине, ширине и углу падения, казалось, все соответствовали некоей установленной музейной норме. Пыль в них танцевала значительно медленнее обычной домашней пыли и столь искусно, будто получила классическое балетное образование. Но сильнее всего меня поразило полное исчезновение вездесущих на Эйдернорне шумов ветра. Даже в самых защищённых местах обычно всё ещё слышится тонкое шуршание или посвистывание, но здесь царила почти жуткая тишина, если не считать обычных музейных звуков: скрипа половиц, покашливания посетителей, собственного сердцебиения, шума крови в ушах и пищеварительных звуков персонала. Великолепно! Я начал чувствовать себя как дома. По-настоящему разочаровывало лишь то, что меня не заставили надеть войлочные тапочки.

Музейная смотрительница

В фойе, со вкусом оклеенном рыбными обоями прошлого столетия, висела мрачная картина маслом: толстый тритонец с меланхолическим выражением лица в чёрной мантии непринуждённо привалился к классицистической колонне, на которой лежала большая причудливая раковина.

Изучая латунную табличку под ней, я слегка вздрогнул. Там было написано:

Профессор доктор Флодориан де Бонг,

основатель Музея

эйдернорнской культуры

А ещё:

Картина Ольбертины де Бонг

Китовый жир на парусиновом холсте

Вот это да! Завтра непременно надо спросить моего доктора, нет ли здесь родственных связей. Или просто на острове каждого второго тритонца зовут де Бонг — как и автора моего путеводителя. Навязчиво возникающие вслед за тем вопросы кровосмешения и душевных болезней я, разумеется, подавлю! Мне всегда ужасно нравится, когда судьба вывязывает между вещами и событиями такие невидимые сетчатые структуры. Это даёт мне щекочущее чувство, будто я часть великого целого или даже тайного замысла, что, конечно, чепуха. Но ничего не могу с собой поделать: я ведь безвольный раб своей неугомонной фантазии. Присутствие де Бонгов создало у меня иллюзию, будто музей приветствует меня как старого знакомого, отлично связанного с культурной элитой острова, и потому в первый отдел я смог войти уже чуть спокойнее и с большими ожиданиями. Может, там даже найдётся над чем посмеяться, если смотреть на всё отстранённо. Итак, в зал!

гласило над дверью. Ха-ха! — Это и впрямь оказалась предсказанная мною пророческая специальная выставка по разведению моллюсков, без которой, по-видимому, не обходится ни один замонийский прибрежный или островной музей. Весь первый зал был посвящён самому скучному, замкнутому и аутичному созданию всей нашей планеты. Но какое отношение это имело к эйдернорнской культуре?

Куда большее, чем я думал, мой дорогой Хахмед! Ибо, как я с облегчением заметил при втором взгляде, речь шла не об обычных устрицах. О нет! А о единственной в своём роде устричноподобной породе моллюсков, которая процветает лишь на немногих банках у южного побережья Эйдернорна и, вероятно, нигде больше во всём подводном мире: о легендарной эйдернорнской падпараджа-ракушке.

Падпараджа-ракушка

Она не производит, подобно обыкновенной устрице, в редких случаях жемчужин, а вместо этого создаёт редкую разновидность драгоценного минерала: уникальный по цвету и прозрачности сапфир падпараджа, способный достигать астрономических цен на замонийских биржах драгоценных камней и на чёрном рынке. Выставка представляет собой тщательно документированную попытку объяснить, как это гибридное чудо биологии и геологии возникает на морском дне. Для этого служат любовно выполненные диорамы, точные акварели, медные гравюры и ксилографии, а также статистические таблицы, конхологические тексты и даже модель раковины в натуральную величину вместе с сапфиром падпараджа. Вероятно, он изготовлен из окрашенного стекла, иначе незащищённый экспонат стоил бы целое состояние. Однако выставка оставляет открытым небезразличный вопрос: как сапфир может возникать внутри ракушки? Об этом учёные и алхимики до сих пор спорят.

Благодаря своему прежнему равнодушию к морепродуктам я был изумлён, узнав, что у южного побережья Эйдернорна находятся три большие банки падпараджа-ракушек — Эйдербанк Один, Эйдербанк Два и Эйдербанк Три, — доступные, как и промысловые угодья глубоководных рыб, только профессиональным ныряльщикам; на них эти вожделенные раковинные моллюски не только растут сами собой, но при наличии нужных знаний и сноровки могут и разводиться. Я узнал ещё немало, однако почти все научные подробности успел снова забыть, едва переступил порог следующего отдела. Ты, мой дорогой Хахмед, разумеется, без труда рассортировал бы и навеки сохранил эти сведения в своих поразительных трёх мозгах, но пористая губка в моём черепе устроена иначе — как сито, сквозь которое безвозвратно проваливается всё, что не нужно для текущей литературной работы. Я способен запоминать лишь вещи, полезные для моего труда, — числа, даты и научные факты редко к ним относятся. Но всё же от этой выставки во мне осталось сознание того, что именно падпараджа-ракушки ответственны за необычайно большое число баснословно богатых людей, а значит, и за исключительное количество хорошо сохранившихся маяков на Эйдернорне. Довольно солидное культурное и социальное достижение для аутичного моллюска без мозга и нервной системы, не так ли? Среди денежной аристократии разводчиков моллюсков издревле считалось символом статуса быть покровителем, спонсором или даже строителем маяка. И вот истинная причина разнообразия и образцового состояния эйдернорнских маяков: почти у каждого есть вонючебогатый меценат, который надёжно оплачивает уход и содержание, преимущественно средствами от разведения моллюсков.

На табло с золотыми табличками, висящем на торцевой стене выставки, я мог прочесть, какой богатый эйдернорнский денежный мешок содержит какой маяк: Железная башня принадлежит