Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

чудовищно высока, что вполне уместно было бы истерически расхохотаться и громогласно обвинить Грюнвальдского карлика в намерении довести меня до разорения. Но я только небрежно улыбнулся и как можно более непринуждённо сказал: — Что ж, тогда домашнего вина. Бутылку, пожалуйста.

Он молча кивнул и щёлкнул пальцами, после чего к моему столику приплыл другой официант — вероятно, сомелье — и подал бутылку, так живописно покрытую коркой солёного морского песка и крохотных ракушек, что я предположил: её десятилетиями хранили в морском гроте.

Винная этикетка

— Мы десятилетиями храним его в морском гроте, — доверительно сообщил мне сомелье, привычно откупорил бутылку и налил мне полный бокал, даже не дав сперва попробовать глоточек, как обычно принято. Когда после короткого взгляда на бокал я вновь посмотрел на него, он исчез, словно растворился в воздухе. К этому времени я чувствовал себя гостем магического представления, которого против воли вытащили на сцену, чтобы вскоре распилить в деревянном ящике. Словно всё это было устроено исключительно для меня. Что ж, в моём личном распоряжении была целая бутылка дюнного вина, десятилетиями выдерживавшегося в морском гроте и стоившего столько же, сколько подписанное первое издание Дёлериха Мозгофидлера, — с таким ведь можно вынести почти всё, не правда ли? Я отхлебнул вина — и с огромным трудом удержался, чтобы тут же не выплюнуть его на ковёр! Блэ-э-эх! Это пойло было не просто кислым, о нет! Это было бы чудовищным преуменьшением. Оно пахло так же едко, как кислота, которую алхимики заливают в свои батареи, и отдавало морем, рыбой, водорослями и неразбавленной уксусной эссенцией. Это что, песок хрустел у меня на зубах? Именно так: впервые в жизни мне довелось отведать вино с песчинками. Шутка? Испытание? Оскорбление?

С величайшим усилием, вероятно строя совершенно нелепые гримасы, я проглотил этот глоток, прекрасно зная, что за мной украдкой наблюдают по меньшей мере три дюжины пар глаз. Что теперь? Подозвать официанта? Отправить назад эту океанскую солоноватую воду? Прочесть ему лекцию по энологии? Или вовсе не поднимать шума? И понемногу выливать непристойно дорогостоящий уксус под стол, на впитывающий ковёр? Ведь один вариант был совершенно исключён: пить это едкое пойло. Скорее уж я залпом осушил бы чашу с болиголовом. Но прежде чем я успел принять решение, к столику уже причалил очередной официант и пожелал принять заказ на первое блюдо.

— Господин уже выбрали?

Нет, господин не выбрали. Но, застигнутый врасплох и вместе с тем охваченный дерзостью, я заказал блюдо, звучавшее наиболее неаппетитно: вампирского кальмара в соусе из собственной крови. Хотел ли я произвести впечатление на официанта? Боюсь, что да. Однако он никак не выказал чувств. — Превосходно — замечательный выбор, — прошептал он, коротко и механически поклонившись. — Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими.

Заметь, дорогой Хахмед: нашими ныряльщиками — а не нашими рыбаками. От этого мне захотелось глупо хихикнуть, и я понял: вино уже начинало действовать. Да, причиной тому наверняка был этот крохотный глоток вина, ибо столь внезапная перемена настроения должна была корениться в химии моего тела. Казалось, все мои внутренние зажимы разом ослабли. Да, я и впрямь расслаблялся. Хм, это вино, по-видимому, было типичным эйдернорнцем: на вкус оно не годилось — попросту говоря, от него тянуло блевать, — зато выполняло своё назначение. Как всё на этом острове: каждая вещь действовала по-своему — строптиво, сдержанно, а порой и грубо. С первого взгляда остров казался неинтересным, неприветливым и враждебным жизни, но со второго — пленительным, увлекательным и даже продлевающим жизнь. Если дать этому клочку суши возможность проявить своё действие, он делает это впечатляющим образом. Как и это вино: на вкус оно было отвратительно, зато опьянение от него — крепкое, как береговой гном.

Я сделал ещё глоток, и на этот раз мне уже удалось удержать мимику под контролем.

— Не желаете к еде немного ураганного хлеба? — проворковал мне в ухо голос. Он принадлежал ещё одному Грюнвальдскому карлику, который поставил на стол миску с серыми ломтями хлеба, коротко ободряюще взглянул на меня и тут же исчез.

Ого — здесь подавали ураганный хлеб! Вот это было превосходно. Изголодавшись, я набросился на него и тотчас проглотил три пыльно-сухих ломтя, запивая их остатком вина в бокале и презрением к смерти. Я признал, что эта бурда уже вовсе не так уж мерзка на вкус, а просто напоминает сок квашеной капусты, приправленный лимоном и песком. Будем честны: в конечном счёте совершенно неважно, каков вкус у чего бы то ни было. Важно действие. Это относится к любой пище. Вкус пища ощущается лишь несколько секунд, действует же гораздо дольше. Секунда на языке — вся жизнь на бёдрах. Так ведь говорят?

«Наши ныряльщики поймали вампирских кальмаров только сегодня утром, совсем свежими!» Одно это замечание уже дарило мне щекочущее чувство, будто я отправился в авантюрную миссию, в кулинарную экспедицию в неисследованные глубины. Об этом меня тоже просветил путеводитель: местных ныряльщиков-рыболовов в стальных колоколах спускают с искусственных плавучих островов далеко от южного побережья Эйдернорна в глубоководье, чтобы в абсолютной темноте расставить там сети. Им никогда не известно, что в них попадётся и какие редкости океанической фауны они поднимут наверх. На рыбном рынке за них платят такие цены, о каких обычные рыбаки могут лишь мечтать.

Но за своими кулинарными изысканиями я не должен был пренебрегать куда более важной миссией! Напомню тебе, дражайший Хахмед: прежде всего я находился здесь, чтобы изучить привычки и ритуалы смотрителей маяков. Я налил себе ещё вина; на этот раз оно уже казалось чуть терпимее, вроде лимонада, в который забыли положить сахар. Просто опрокинуть эту дрянь в себя! И быстренько заесть ещё ломтём ураганного хлеба. Вот так! Подкрепившись подобным образом, я мог продолжить наблюдение. Сперва я принялся изучать остальной интерьер. Обстановка и внутренняя архитектура заведения были поистине образцовыми. Между масляными картинами висели анатомические рисунки глубоководных рыб и медные гравюры подводной флоры. Я вообразил, насколько забавнее было бы, носи официанты водолазные костюмы с огромными медными дыхательными шлемами и подавай рыбу, насаженную на гарпуны, как можно более медленными движениями — словно в подводном балете. Несколько карликов могли бы сидеть под столами и выпускать мыльные пузыри, поднимавшиеся к потолку, как воздушные. Эта мысль снова вызвала у