Тени Овидии - Нилоа Грэй

Овидия закатила глаза.

– Я принимаю ваше предложение, мистер Роджерс. Только условие. Мы вернемся до обеда, и никаких возражений.

С этими словами Овидия встала, чтобы взять одежду. В этот момент Ноам вышел к ней из-за ширмы…

Девушка обернулась и на мгновение замерла. На Ноаме был тот же костюм, что и вчера, но что-то в его облике явно изменилось. Создавалось впечатление, что он специально сделал что-то с собой, чтобы подчеркнуть и свою красоту, которая, чего уж скрывать, и без того была достаточно очевидной.

– Есть, мэм, – воскликнул Ноам, делая вид, что не замечает ошарашенного взгляда Овидии. – Мне нужно пятнадцать минут, чтобы сбегать по одному делу, и я буду полностью в вашем распоряжении.

Серая Ведьма кивнула, и Ноам выскочил за дверь. А Овидия принялась готовиться к выходу на улицу. Она надевала корсет и думала о том, что от мальчика, которым она знала его раньше, ничего не осталось. Ноам Клинхарт превратился в настоящего мужчину. Сильного, доброго и харизматичного. Единственного во всей Англии, кто готов был пожертвовать для нее всем, что имел. Вплоть до самой жизни.

Зная, что у нее в распоряжении только пятнадцать минут (Ноам был пунктуален), Овидия постаралась собраться так быстро, как только могла. Завязывать корсет самостоятельно оказалось не самой простой задачей. Но она справилась (не без помощи бытовой магии, конечно) и даже сумела соорудить перед зеркалом более-менее приличную прическу, собрав расплетенные из косичек волнистые волосы в высокий пучок и оставив пару локонов около лица. Овидия как раз заканчивала возиться с укладкой, когда из открытого окна послышался голос Ноама. Серая Ведьма выглянула наружу и увидела Клинхарта, который подходил к зданию пансиона. До того, как тот поднялся наверх, она успела полностью закончить все приготовления.

Ноам постучал в дверь, и Овидия пригласила его войти.

– Теперь мы можем идти, – сказал он ей, заходя внутрь.

Овидия бросила беглый взгляд на комнату и потянулась за дорожной сумкой.

– Оставь, – остановил ее Ноам. – Мы останемся здесь еще на ночь.

Овидия кивнула, пригладила юбку и, выйдя из комнаты, остановилась в коридоре, дожидаясь, пока Ноам закроет за ними дверь. За стойкой сидел тот же человек, что и накануне. Пара обменялась с ним вежливыми приветствиями, и молодые люди нырнули в лондонскую суету.

Дождь, который лил всю ночь, уже прекратился, и воздух, в первые минуты показавшийся Овидии таким мутным и серым, стал почти прозрачным. По улице сновали кареты, лошади, люди. Уличные торговцы соблазняли зазевавшихся прохожих яркими безделушками. Несколько детей раздавали утренние газеты. Овидия была так увлечена наблюдениями, что не заметила, как перед ними остановилась карета. Карета была большая, черная и блестящая, с двумя коричневыми лошадьми и важным кучером.

Девушка в изумлении повернулась к Ноаму.

– Кажется, мой долг сейчас сильно увеличится, – проговорила она.

Ноам подошел к Серой Ведьме близко-близко и, глядя ей прямо в глаза, сказал:

– Я уже говорил тебе, что никакого долга нет. Я просто делаю то, что считаю нужным.

– Все в порядке, мистер Роджерс, – ответила Овидия, и от того, с какой уверенностью она произнесла выдуманную фамилию, Клинхарт улыбнулся.

Кучер спустился с козел и с поклоном отворил дверь кареты:

– Пожалуйста, миссис Роджерс.

Овидия бросила быстрый взгляд на Ноама, который изо всех сил пытался держать себя в руках, чтобы не рассмеяться. И осторожно поднялась в карету.

Сидения внутри были обиты красным бархатом. На окнах висели пурпурные шторы. Ноам поднялся в карету вслед за Овидией и, усевшись рядом, стукнул ладонью в потолок, объявляя кучеру, что можно трогать. Карета двинулась в путь.

– Кажется, ты уже выглядишь посвежее, – сказал он, посмотрев на Овидию.

– Итак, куда же мы едем, мистер Роджерс? – спросила Овидия, игнорируя последнее замечание и не забывая играть пьесу про счастливых молодоженов.

– В одно из моих любимых мест в Лондоне, – объявил Ноам, откидываясь назад. – В Реджетс-парк.

Овидия слышала об этом месте. Кажется, оно находилось на холме, и оттуда можно было видеть весь Лондон как на ладони.

– Мы собираемся на пикник? Нас разыскивают как подозреваемых в убийстве, ну ладно, не нас, меня, и вместо того, чтобы искать укрытие и доказывать свою невиновность, мы идем на пикник?

– Иногда приходится рисковать, Уинтерсон.

– Но не до такой же степени! – воскликнула Овидия. – Я думала, что ты нашел для нас более уединенное место.

– Какого еще уединения ты ищешь, Овидия? – на губах Ноама заиграла улыбка. – Мы и так делим с тобой одну комнату: куда уж уединеннее!

– Я серьезно, Ноам, – грустно проговорила Серая Ведьма, и улыбка исчезла с лица Клинхарта. – Правда. То место, куда ты везешь меня, очень людное. Меня могут убить.

– Пусть попробуют пальцем тебя тронуть! Тут же с жизнью распрощаются, – ответил Ноам и показал кулак. Игривое настроение, похоже, не собиралось его покидать. Или? Овидия взглянула ему в лицо и вдруг поняла, что он не шутит.

– Если хочешь, можешь меня испытать, – проговорил Ноам с волнующей решимостью в голосе.

Овидия, которая не знала, как реагировать на такое, не нашла ничего лучшего, как отодвинуть шторку и смотреть в окно.

Оставшаяся часть дороги прошла в молчании. Овидия смотрела в окошко кареты и думала о небывало ясной погоде, которой встретил их этот день. Да, ноябрь давал о себе знать, и было уже очень холодно. Но небо выглядело почти по-летнему. Еще она думала о том, как сильно изменилась жизнь Нечувствительных за последнее время. Дым от печных труб смешивался с дымом от труб заводских, и казалось, что это сама жизнь варится, парится и клокочет. Другая деталь, на которую Серая Ведьма обратила внимание, была связана с памятниками. Чем ближе они приближались к Реджент-парку, тем больше их попадалось на пути. Наконец, они достигли цели своего путешествия, и глазам Овидии открылся огромный парк. Он оказался не так далеко от пансиона, в котором они остановились, и Овидия внутренне поблагодарила Ноама за то, что он хотя бы не предложил проделать это расстояние пешком, ставя под угрозу их и без того зыбкое положение. Но лучше бы он выбрал другое место, потому что тащить ее в такой шумный парк, как Реджентс, было сущим безумием.

Но она не стала произносить все это вслух, чтобы не усиливать напряжение, которое