Пленница генерала-дракона - Виктория Виноградова

— М? — я во всю занята окунанием тряпки, которая еще минуту назад была частью рубашки Горана, пока он не оторвал ее.

— Что из-за меня ты теперь погибнешь.

Ну началось.

— Что за упаднические настроения? — я грозно сдвигаю брови, хотя злости нет. Скорее, сочувствие и желание подбодрить.

— Это не упадничество. Всего лишь констатация реальности. Увы… Если бы я мог обернуться драконом… — Горан отворачивается в сторону. — Пусто. Дракона будто вырезали.

— Вернется, — спокойно говорю я. Снимай камзол. Спину тоже надо обработать. Вся исполосована. Давай-давай. И рубашку тоже снимай. Я тебе как буду через одежду промывать? И вообще, мы должны были помереть от мракокрылов, а мы вон. Сидим. Живы-здоровы. Еще и смотри в каком комфорте: крыша над головой, подземное озеро, кристаллы эти сверху. Лепота!

Горан снимает рубашку и мне вспоминается, как он вот так же стоял полуобнаженный на балконе. И хотел меня поцеловать. От этого воспоминания в груди разливается волнительный жар.

До сих пор радуюсь, что тогда в лифте дальше поцелуя ничего не зашло. И что после этого Горан вроде как остыл ко мне. Но как же тяжело держать себя в руках, когда он совсем рядом. Вот такой полуголый. Горячий. Притягательный. Его даже раны не портят. Наоборот. С ними он еще мужественнее выглядит.

— Весь, какие кристаллы? — спрашивает он. — Я тебе о серьезном, а ты мне про кристаллы.

Вот ведь упрямец пессимистичный.

— Да вернется твой дракон. Ну че ты? Не вернется сам, поймаем твоего Велезара и заставим вернуть.

Улыбаюсь, надеясь, что моя речь хоть немного взбодрит Горана, но натыкаюсь на кислую физиономию.

— Снаружи мракокрылы, — бухтит он. — Мы не выберемся живыми.

— Ну Горааааан. Хорош уже.

— Я не спорю. Ты молодец, что нашла это озеро, но особой погоды это не делает.

— Да что ж у тебя всегда все плохо? — взрываюсь, сжимая в кулаке мокрую тряпку. — Вот поражаюсь, как так? Вроде такой мужик сильный, волевой, ниче не боишься. Но при этом у тебя постоянно позиция, что сейчас все плохо, а будет еще хуже.

Зла на него не хватает!

— Потому что всю жизнь я наблюдаю исключительно эту закономерность! — Горан тоже переходит на рык.

— Да? А может просто надо прекращать видеть во всем ужас и кошмар? Лично у меня, например, позиция, что все хорошо, а будет еще лучше! И представляешь, это тоже работает!

— О, ну, конечно, — он надменно поджимает губы. — Теперь светозарка будет учить меня жизни. Знаешь, я бы посмотрел, как бы ты вела себя, родись не в Светозарии, а здесь, у нас.

А вот это вообще обидно!

— Если ты не заметил, то я уже которую неделю живу в вашем Невьграде и как-то ниче, справляюсь. Более того, постоянно пытаюсь тебе показать, что и у вас есть чему радоваться.

— Две недели? Ты серьезно? — он изгибает бровь. — Что ты видела за эти две недели? Ты живешь во дворце.

— Ты тоже, — парирую я. — Более того. Я уверена, что родись ты в Светозарии, ты бы и там нашел в чем разочароваться. Не в городе дело. И не в условиях, в которых ты живешь. В человеке. Ты сам решаешь, каким видеть мир. Я не говорю, что твой Невьград — это чудо чудное. Да, там есть мракокрылы. И людей режут на жертвенном алтаре. А еще Кромка поля и прочие ужасы.

— Но по твой логике, я должен это игнорировать и смотреть только на облачка-цветочки? — перебивает Горан. — Прости, я так не умею.

Как бы запустила в него мокрой тряпкой и пусть сам свои раны обрабатывает.

— Я тебе говорю, чтобы ты игнорировал проблемы? А? Говорю? Нет! Я тебе вообще не о том талдычу!

Какой же он упертый баран!

— Да понял я твою философию! Смотри на хорошее, отринь все плохое и будет тебе счастье. Но в реальной жизни так не работает!

— Я ему про Фому, он мне про Ерему! Еще раз: суть не в том, чтобы игнорировать все плохое. Просто ты ж зациклен только на нем. На хорошее даже не смотришь! Вот в чем суть. Понимаешь? Ты так погружен в тот мрак, что есть вокруг тебя, что начисто отметаешь любой проблеск света. А потом удивляешься: а че это у меня жизнь такая фиговая. А вот то! С чего ей хорошей-то быть?

— Какая разница, как я смотрю на мир, если по итогу мы все равно заперты здесь в пещере? И заметь, оба. И погибать нам обоим. Несмотря на все твои позитивные внушения.

— Хорошо. Что ты предлагаешь? Сдаться? — спрашиваю я с вызовом. — Просто лечь и ждать смерти?

Мне удается сбить пыл Горана. Он садится у озера. Долго смотрит вдаль и лишь потом произносит:

— Нам придется прорываться через мракокрылов. Я хочу, чтобы ты трезво оценивала реальность. Я в любом случае буду сражаться до последнего, но ты должна понимать — мне не справиться против стаи. Мы обречены.

Он опускает взгляд и говорит совсем тихо:

— И вообще я просил прощение. А ты меня сбила.

Сажусь рядом.

— О том и речь, — мне не хочется продолжать ссориться, но с его настроем мы долго не протянем. — Ты видишь только самый трагичный исход. У тебя мозг настолько привык искать плохое, что он даже не пытается хотя бы подумать, что может быть иначе.

— Как? Веся, как? Где ты здесь что-то хорошее найдешь? Мы заперты.

— Может с утра мракокрылы куда-то улетят? — накидываю я идеи. — Или уснут, а мы тихо мимо них проберемся. Может обмажемся грязью, и они не захотят нас есть. Или наберем камней и будем швырять из расщелины до тех пор, пока не перебьем их всех. Да мало ли вариантов? Меня папа всегда учил, что жизнь никогда не посылает испытания, с которыми ты не справишься. Так что че нос опускать? Прорвемся.

Горан долго смотрит на меня. Жду, что продолжит возражать, но вместо этого он произносит:

— Ты самая сумасшедшая из всех, кого я видел.

— Ну спасибо. Очень лестно.

— Это комплимент, — улыбается он, но тут же, после паузы, говорит тише: — А еще, прости. Я до сих пор не поблагодарил тебя. Спасибо, что не послушала моих запретов, сделала все по-своему и оказалась права. Спасибо. Теперь я хотя бы знаю правду.

Он опускает ладонь поверх моей руки. И от этого на душе так хорошо становится. И вместе с тем тревожно.

Пока мы с Гораном спорим и ругаемся — все нормально. Но как только он становится вот таким милым и добрым, мне тут