Код Забвения. Книга вторая - Андрей Цебоев

— Свежий взгляд? — она повторила, и в голосе впервые за много дней прозвучала не истерика, а горькая, усталая ирония. — Финн, ты либо последний оптимист в этой летящей могиле, либо… — Прия не договорила, тяжело вздохнула, поднесла руку к вискам, сжимая их. — Ладно. Данные… — она махнула рукой к консоли рядом с центральным экраном. — Вот. Смотри. Эта аномалия в спектре гравитационных волн на границе… она не соответствует никаким предсказаниям коллапса материи. Ни термального, ни квантового, ни… боже, даже гипотетического хокинговского испарения сингулярности! Она просто… есть. Как шрам.

Прия Вадхва подошла к консоли, ее движения были резкими, но уже более целенаправленными. Ярость сменилась профессиональной, хотя и отчаянной, сосредоточенностью. Нильссон кивнул, подошел ближе, не вторгаясь в ее личное пространство, но входя в пространство работы. Его пальцы, привыкшие к точной настройке прецессионных узлов ВКН-1, коснулись интерфейса, вызвав дополнительные графики, наложив спектр Макаре на ее модели разрушения.

— Видишь этот всплеск? — Вадхва тыкала пальцем в экран, где кривая гравитационного фона резко взмывала вверх прямо перед обрывом в ничто. — Энергия? Импульс? Или… след инструмента? Отпечаток того, что сделало это? — голос ее все еще дрожал, но уже не от бессилия, а от азарта исследователя, столкнувшегося с новой, пусть и чудовищной, загадкой. — ГЕЛИОС интерпретирует это как артефакт сканирования. Но если… если это сигнатура? Подпись Уничтожителя?

Нильссон наклонил голову, изучая графики. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел тот же холодный, аналитический огонь, что и при диагностике сбоя в двигателе.

— Возможно, — произнес он наконец. — Но для подтверждения нужны… контрольные точки. Больше данных с границы. У нас есть только сканы Альфа-1? Ничего с других объектов Сигмы? Бета или Гаммы?

— Нет! — воскликнула Вадхва с внезапной горечью, но уже без истерики. — Мы бежали как крысы! Собрали крохи! — она схватилась за голову, но уже не в ярости, а в досаде. — Эти данные… они как обрывки инструкции на неизвестном языке! Я вижу буквы, Финн! Вижу структуру! Но смысл… смысл ускользает! Он за гранью!

— Тогда, — Нильссон повернулся к ней и его спокойствие казалось теперь не отсутствием эмоций, а формой стойкости. — … мы ищем не полную инструкцию. Мы ищем… принцип действия инструмента. По его следам на материи. По этому… — он ткнул пальцем в злополучный всплеск на графике. — … отпечатку. Может, это не энергия. Может, это… след деформации пространства-времени? Как рябь от брошенного камня, но камень… исчез?

Лаборатория наполнилась не криками отчаяния, а низким гудением серверов, шипением проекторов и сдержанным, быстрым диалогом двух ученых, склонившихся над экранами. Ярость Вадхвы сменилась лихорадочной сосредоточенностью, ее пальцы летали по интерфейсу, вызывая новые симуляции, накладывая гипотезу Нильссона на кошмарные данные. Инженер стоял рядом, его тихие замечания были точными, как удары штихеля, отсекая невозможное, направляя мысль в узкое русло возможного, пусть и немыслимого. Это была маленькая, хрупкая победа разума над хаосом страха и бессилия, одержанная не в блеске озарения, а в упорном, пошаговом движении сквозь тьму незнания, освещаемом лишь холодным светом экранов и упрямой волей к пониманию. Гул ВКН-1, доносившийся сквозь переборки, звучал здесь не похоронным маршем, а далеким, равнодушным фоном к их битве за крупицы истины на краю бездны.

* * *

Тишина в каюте капитана была тяжелой, как свинец, и звонкой, как натянутая струна. Ни гула систем, ни шипения вентиляции — только приглушенный, далекий стук собственного сердца в ушах и тиканье хронометра, вмонтированного в элегантный дубовый стол — единственную уступку роскоши, дань традициям космического флота РФД. В воздухе пахло озоном от работающих дисплеев, лаком дерева и… ледяной чистотой отчаяния. На главной стене светилась схема «Светлячка» — море спокойных, ядовито-зеленых значков «100%» под каждой системой. Они казались не показателем здоровья, а зловещими, немигающими глазами инопланетного наблюдателя.

Дмитрий Звягинцев сидел за столом, откинувшись в кресле, но не расслабившись. Каждая мышца его тела была напряжена, как у зверя в засаде. Черная униформа обтягивала плечи, похожие на каменные глыбы. В руке — титановый термос с крепчайшим, как деготь, черным чаем — «русским горючим». Его лицо было серой маской усталости: глубокие, почти фиолетовые тени под запавшими глазами, резкие морщины у сжатых губ, жесткая линия челюсти. Пальцы свободной руки нервно барабанили по полированной столешнице, ритм сбивался, выдавая внутреннюю бурю.

Напротив, развалившись в кресле с показной небрежностью, но с той же усталостью в каждом движении, сидел Алексей Карпов. Его термос стоял рядом. Он наблюдал за капитаном, в его привычно циничных глазах читалось понимание и товарищеская тревога. Циничная броня была слегка приспущена.

— Вижу, Лёх, — голос Звягинцева прозвучал низко, хрипло, лишенный привычной командирской брони. Он был голосом человека, говорящего из глубины колодца. — Вижу, как трещит по швам. Как ржавеет сталь. — он мотнул головой, указывая подбородком в сторону двери, на весь корабль. — Туре… тень амбиций. Держит штурвал, но глаза пустые. Келлер… сжатая пружина. Ждет выстрела от каждой звезды. Готовая спалить все к чертям при первом шуме. — капитан сделал глоток обжигающего чая, поморщился не от горечи напитка. — Рао… Девика… разговаривает с тенями в вентиляции. Видит узоры смерти на схемах трубопроводов. А Ийер… — он горько усмехнулся, коротко, беззвучно. — … бьется головой о стену, пытаясь вернуть ее сюда. В реальность. Как будто она тут есть, эта реальность. После того.

Карпов хрипло крякнул, сделал здоровенный глоток из своего термоса.

— Знакомо, — выдохнул он, поставив термос с глухим стуком. — Сам чуть крышу не потерял после их… доклада. Вадхвы с Макаре. Эти картинки… — он махнул рукой, словно отгоняя навязчивое видение. — В костях сидят. Как радиация. — Карпов посмотрел на Звягинцева, прямо, без привычного саркастического щита. — Белькасем… Лейла… помогает. Выпустить пар. Страх… вытряхнуть. Попробуй, Дим. Черт возьми, попробуй. Хотя бы раз.

Звягинцев резко дернул головой, отмахиваясь, как от докучливой мошкары.

— Приказы, Лёха, — отчеканил он, голос внезапно обретая призрак былой жесткости, но звучащий фальшиво. — Приказы свыше. Нас так учили. «Родина превыше всего. Долг — закон. Личное — в утиль». — он произнес слова как заклинание, заученное до автоматизма. — Долетели — «Герои». Медали, почести. Не долетели… — Звягинцев замолчал, его челюсть сжалась так,